Читаем Избавление полностью

Когда бой утих, Милица слезла со скалы. Она оббила с одежды комья глины, потом сняла башмак и, прыгая на одной ноге, вытрусила песок. Так сделала и с другим башмаком. Приведя себя в порядок, Милица ловко перепрыгнула через сточную канаву, вышла на дорогу. Запрокинув голову, задержала взгляд на скале, откуда стреляла с русским друже. Глянцевито-темные, покрытые замшелым пересохшим мохом и лишайником камни были иссечены пулями и осколками, покрыты серыми пятнами сплющенного свинца. Узловатые, местами перебитые ветви чудом росшего на скале кустарника тихо подергивались на ветру.

- Ой как вы-со-о-ко! - все еще глядя на скалу, подивилась Милица.

Майор Костров подошел к ней, чтобы пожать руку. Милица, не смущаясь, только рдяно вспыхнув лицом, обняла его и поцеловала в щеку. Потом она прижала к груди висевший автомат и с той же настойчивостью, как и перед боем, сказала:

- Дайте мне оружие! Вот это...

- Что ж, пусть у вас остается. Вы доказали, что можете стрелять из него, - ответил майор.

Часом позже Костров уезжал. Оставшиеся на горе ее защитники махали им вслед руками. Особенно бурно прощалась Милица. Она не раз подкинула кверху свою пилотку, но казалось, ей и этого было мало - дала очередь из автомата в воздух.

- Отчаянная дивчина, - сказал Костров.

- Ничего себе. Больно крепко тебя прижимала, а так все нормально, весело рассмеялась Верочка.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Все чаще Роман Семенович и Наталья находили утешение в вечерних прогулках или за чашкой кофе. Случалось, минута в минуту встречались по дороге в госпиталь и шли вместе, рука об руку. Когда же поутру раздевались в ординаторской, работавшая там хроменькая женщина, как многие пожилые женщины, блюдя нравственность молодых, порывалась как-то повлиять на Наталью. А вчера не вытерпела, возьми да и брякни вслед им:

- Не пойму нынешние нравы. Он, поди, уродился в прошлом веку, хроменькая так и сказала, сделав ударение на слове "веку", - а она еще совсем молодуха. Перебесились!

Было не понять, то ли порицала она, то ли просто сорвалось с губ... А Наталью это ущемило. Больно ущемило. Внутри у нее будто что-то перевернулось.

День был для нее испорченным, каким-то потерянным. Наталья мучилась. Может, хроменькая женщина вовсе и не желала причинить ей душевную боль. Но это заставило по натуре чувствительную и впечатлительную Наталью всерьез задуматься.

Той гармонии отношений, что влечет друг к другу и называется нравственной и физической близостью, между Романом Семеновичем и Натальей не могло быть: слишком большая разница в возрасте. И если сколько-то лет эта разница не будет столь ощутима, то позже, год за годом, возрастное различие даст о себе знать резко, и Наталья понимала это. Она знала, и как медик, и по книгам, что бывает в таких семьях, когда муж старше жены на много лет или, наоборот, намного моложе ее. Разлад физический ведет к разладу духовному. Но именно в единстве духовном и физическом она видела семейное счастье и сейчас, думая об этом, невольно вспомнила Кострова, вероятно, жизнь их сложилась бы нормально, не измени Наталья ему, но искать вчерашний день глупо, и она лишь втайне ругала себя за прошлую вольность.

Хирург увидел сегодня Наталью расстроенной.

- Что это с тобой? Похоже, тебя кто-то опечалил? - сбеспокоенно спросил Роман Семенович.

- Так себе. Переживания одни, - уклончиво ответила Наталья.

- А все-таки?

- От того, что я скажу, легче не будет.

- Так ли? - выжидающе приподнял брови хирург. - Боль, если ее загоняют вглубь, рано или поздно дает о себе знать.

- Согласна, - кивнула Наталья.

- Ну и о чем же ты подумала, какую болячку пытаешься загонять вглубь? - Он убежденно настаивал, вопрошающие глаза его становились требовательными, и Наталье казалось, что молчать больше нельзя, но и говорить напрямую, о чем думала, что переживала последнее время, когда убедилась, что хирург к ней неравнодушен и намерен просить ее руки, не хотела и не могла. "Зачем обижать? Зачем? Ведь он мне жизнь спас..." подумала она сейчас. Ей все еще казалось, что завязывающиеся отношения временные, что это всего-навсего увлечение: вспышка погаснет, и все пройдет, они останутся просто товарищами - ни больше ни меньше.

- Я когда-нибудь потом сознаюсь, о чем думаю. Только не обижайтесь, попросила она.

Роман Семенович старался угадать по ее лицу, о чем Наталья думала, а допытываться было не в его характере, и поэтому он обронил с недовольством в голосе:

- Ты становишься какой-то замкнутой. Отчего бы? - Хирург смолк, ожидая ответа, затем встал, походил по комнате, чувствуя себя неловко, и спросил: - Может, я в чем-либо виноват? Скажи.

Помедлив, Наталья наконец выговорила раздумчиво:

- Просто мне нужно разобраться... в самой себе.

В тот вечер они сидели в комнате Натальи, и разговор между ними не ладился. Хирург ушел к себе раньше, чем ему хотелось.