Кажется, все шло блестяще. Поезд наращивал скорость, уже проскочили Лопарскую, скоро Тайбола, затем станция Оленья. А там и Кандалакша недалеко. Небольсин, довольный, потер руки.

– Давай, – сказал. – Кто сдает первым?

Играли с разговорами, обсуждая последние расстрелы.

– Мы что! – говорил Кладов, расправляя картишки веерочком. – Мы ничего… А вот японцы во Владивостоке – поэты, не чета нашему Эллену. Убьют большевика, а в газете «Владиво-Ниппе» на следующий день так пишут… У кого тройка?

– Что пишут-то? – спросил Каратыгин. – У меня валет.

Ванька Кладов хлобыстнул картой по чемодану:

– Пишут поэты так: «Неизвестный, влекомый заманчивой прелестью дальних сопок, ушел из этого мира в неизвестные дали, где цветут райские мимозы…» Чья карта пошла?

– Поэты, – презрительно сказал Небольсин и загреб весь куш себе: сразу много денег, – он играл азартно, широко.

– Вот это здорово! – обалдел Ванька. – Кто же тут шулер?..

Летела за окнами, пропадая в метелях, запурженная земля Мурмана, и где-то там, в середине эшелона, мотался вагон под пломбами. Все складывалось отлично. Небольсин кучей свалил на чемодан рубли, фунты, франки, выдвинул их на банк.

– Мечи! – сказал и закурил, прищуривая глаз.

И опять выигрыш: в этот день ему везло, просто везло.

– Ванька Каин! – хохотал Небольсин. – Ты не журись. Ты себе на одних лекциях дом построишь. Про Каратыгина я не говорю: он жулик старый, скоро англичан нагишом по миру пустит…

– Да, – обиделся Каратыгин, – их пустишь! Гляди, как бы они нас не пустили. Привезут на копейку – увезут на рубль…

За игрою время летело незаметно. Забыли поесть – азартно шлепали карту на карту. Небольсину везло как никогда: карманы его полушубка торчали раздутые от выигрыша.

И вот уже затемнели трепетные дали: вечер…

– Где мы сейчас? – спросил Ванька Кладов.

Небольсин выглянул в окно: бежал пустынный перегон.

В этот самый момент в последнем вагоне рука в кожаной перчатке крепко взялась за рукоять стоп-крана и рванула его на себя. Игроки сунулись лбами в стенку купе, деньги и карты полетели на пол. У Небольсина екнуло сердце. Мимо пульмана пробежал какой-то прапор.

– Инженера дистанции! – кричал он. – Просим выйти…

– Я сейчас… – сказал Небольсин и пошел к выходу.

Паровоз звонко дышал паром. Белела тундра, чернел кочкарник. Аркадий Константинович бессильно прислонился к ступеням площадки, когда увидел, что сбивают пломбы с его вагона.

– Вперед! – велел ему прапор, а из вагона солдаты прикладами уже выгоняли под насыпь людей; издали было видно, как брат подал Соне руку и она спрыгнула в его объятия. – Вставай сюда! – показали Небольсину.

Он стал спиной к вагону, лицом к тундре. Солдаты Славяно-Британского легиона вдруг скатились под насыпь. Стали утаптывать под собой снег. Все казалось дурным сном, бредом. И вдруг – по чьему-то приказу – над тундрой заревел паровоз: ревел неустанно, хрипло, все заглушая…

Первый залп грянул – прямо в лицо. Упала женщина.

– Что вы делаете? – закричал Небольсин навстречу выстрелам.

Второй залп рванул щепу вагонов над головой.

Люди падали и мешками сползали под насыпь… Желтые языки огня выхлестывали из винтовок – горячо и с треском. Когда Небольсин опомнился от ужаса, он стоял один. А вокруг него лежали убитые. И он увидел своего брата, худого, небритого, без погон, в английской шинели. А на груди брата рассыпались золотые волосы Сони, и на плече девушки коробился погон русской армии – великой и многострадальной русской армии…

Небольсин шагнул и разглядел в окне последнего вагона лицо Эллена; рука выкинула трость – со звоном брызнули стекла.

– Ты будешь мертвым тоже! – закричал Небольсин. – Я клянусь: ты будешь мертвым… Ты будешь мертвым! Тебя убьют тоже…

* * *

С этого дня инженер Небольсин исчез, словно в воду канул.

Больше никто и никогда не видел его в Мурманске. Контрразведка поручика Эллена сработала на этот раз очень точно…

А эшелон двинулся дальше, сотрясая на поворотах тяжеленные платформы с боеприпасами. Трупы двадцати пяти убитых, закостенев на морозе, остались в тундре.

Они будут здесь встречать весну, солнце и ветры…

Глава седьмая

– А к товарищу Самокину нельзя, – остановили Вальронда.

– А что с ним, доктор?

– Он очень тяжело ранен. Случайно его расстреляли, и случайно он выжил. Думаю, что скоро поправится товарищ Самокин…

…Шестая армия постоянно ощущала угрозу с правого фланга , – со стороны Печоры. Нельзя допустить стыка двух вражеских армий. Надо парализовать усилия Колчака и интервентов, чтобы они не сомкнули свои ряды на Печоре и под Чердынью. Из Центра прислали на подмогу отряд товарища Мандельбаума – отряд, который отличался (по характеристике знавших его) «большой подвижностью и чувствительностью». Тогда еще не догадывались в штабах, что эти «подвижность и чувствительность» станут для героической Шестой армии почти роковыми…