Каждодневно арестовывали все новых людей. Вокруг Миши Боева уже почти никого не осталось. Взяли и девушек – Аню Матисон и Клаву Блезину; приговор один – на Мхи темной ночью. Приговорили к пуле и Теснанова! Меньшевикам, выступившим на юбилее с большевистскими речами, дали по пятнадцати лет Иоканьгской каторги (а там и пятнадцать дней с трудом выживали)…

– Скройся, – говорили Мише. – Дурак! Ведь тебя ищут.

– Во! – И Миша показывал кольт.

Ночью на тральщике с боем брали радиорубку. Иванов отстреливался. Когда его вели к трапу, уже связанного, он заплакал:

– Ну, братцы, прощайте. Я свое отстучал как мог… славно! Связь подпольщиков с советской Россией была потеряна после ареста этого ладного парня…

В эти тревожные дни для укрепления своей армии Айронсайд вызвал с Мурмана пехотный Йоркширский полк. Британские солдаты шли через Онегу, потом сели в сани – поехали трактом на Обозерскую. Вот и деревня Чекуево; здесь они собрали митинг. «Долой войну!» – долетело от Чекуева до Архангельска, и Айронсайд был оглушен…

Кто будет усмирять? Французы? Американцы? Канадцы? Сербы?

– Мне очень неловко, – признался Айронсайд, – но ничего больше не остается, как обратиться к помощи-русских…

Йоркширский полк усмиряли русскими пулеметами.

А кто виноват? Виноват снежный наст…

Мишу Боева взяли на улице и отвели в комендатуру.

– Сиди здесь. – И показали на лавку.

Он сел. Прямо на улицу вел длинный коридор. В сенях стояли дворницкая метла и скребок. Миша посидел-посидел. Миша подумал-подумал… Взял метлу, в другую руку скребок и преспокойно вышел на улицу. Его выпустили из ворот комендатуры как… дворника.

Ему встретился Гриша Щетинин – свой парень.

– Ты откуда?

– Прямо из британской комендатуры.

– Врешь! – не поверил Гриша Щетинин.

– Что мне, креститься? А ты… куда?

– Через фронт. Тикаем вместе. Здесь нам – крышка.

– Во! – показал ему свой кольт Миша Боев.

На следующий же день он попал в облаву.

– Эй вы! Собаки… «крестики», не подходи! У меня – во!

Кольт бил наотмашь. Варежку он отбросил. В глазах темно от ненависти. Погибать так погибать…

– Бросай, дурак! – кричали «крестики». – Себе хуже сделаешь!

– Мне хуже вашего не будет, – отвечал Миша.

Вот и последняя обойма. Затиснул. Взвел курок. Холодно студило руку железо. Ну, теперь бы только себя не забыть…

Первая пуля – пошла… вторая – пошла… четвертая!

И прознобило спину ужасом: «Оставил ли?»

Миша Боев всхлипнул как-то по-детски, словно его обидели.

Мушка пистолета царапнула висок… Грохот!

«Оставил», – мелькнула последняя мысль.

Когда к нему подбежали, он был уже мертв. Офицер ополчения – «крестик» – заглянул в магазин оружия.

– Ну и ну! – восхитился невольно и снял шапку. – Последняя! Магазин пуст…

Глава пятая

А на Терском берегу Мурмана началось все это просто. Даже слишком просто…

* * *

Был ранний час, когда они робко вошли в деревню Колицы, побуждаемые к риску голодом. Поморское селение глядело на морской припай льдов маленькими окошками.

– Пе-ечи класть! – выпевал дядя Вася. – Стек-лы-ы вставлять!

Поморы спросили его, показав на поляка Казимежа Очеповского:

– А эвтот твой что умеет?

Дядя Вася стал расхваливать своего товарища:

– Он фельшер военный был, поляк короля Хранца-Осипа. Ежели какая баба стыда не имеет, он тую самую бабу возьмет и вежливо осмотрит. Потом в самой точности скажет: какая ей болесть вышла и от чего она помирает. Берет за врачевание хлебцем. Ну, и рыбку от вас возьмет – не погнушается… Так, Казя?

– Примерно так, – согласился Казимеж Очеповский.

– Хорош гусь! – загалдели мужики, смеясь. – Он наших баб оглядит так на так, а мы ему за это еще и хлебца давай… Поляки, они страсть каки хитрушшие!

Очеповский шагнул вперед:

– А будь и ты хитрым, кто тебе мешает? Впрочем, – добавил, – могу и швейную машинку починить. Пулеметы… тоже чиню! Если, конечно, ваши бабы на пулеметах шить умеют.

Поморы одобрительно потешались.

– Хитрый, – говорили, – по глазам видать. Да и зубов нехватка… Видать, откеда-то убег, а зубы свои на память оставил.

В фуражке почтового ведомства к беглецам подошел богатей Подурников и покачал на цепке золотыми часами:

– Третий год как стоят… Очинишь?

– Могу, – сказал Казимеж, а самого мотнуло от голода к избяной стенке. – Отчего не попробовать?

– А я и не дам. – ответил ему Подурников, пряча часы обратно в карман жилетки. – Три года не ходили, и еще потерпеть можно. Мы не астрономы, слава богу, чтобы звезды рассчитывать. А часы – при нашей особе состоят непременно… Проба имеется!

– Дурак ты, – откровенно сказал ему Очеповский.

– А это как понимать! – И Подурников важно покрасовался перед мужиками. – При дворе короля твово Франца-Осипа, наверное, и затеряюсь среди камергеров, а здесь, в родимой деревне, меня в поленнице дров искать не надо – всегда сам на виду… Ты кто таков?

– Поляк из Вены, в шестнадцатом перешел на сторону русских. Попал в корпус Довбор-Мусницкого. А когда поляками в Архангельске стал командовать француз Жантиль, я…

– Чего якнул и остановился? – спросил Подурников.

– А для тебя и этого хватит, – ответил ему Казимеж.

Тут поморы вступились за беглецов: