Читаем Из тупика полностью

И тут услышал за спиной тихий шорох. Инженер обернулся и чуть не вскрикнул. Привидение? Нет, это он… именно он! Тот самый питерский педагог в потертой шинельке. И сразу уши наполнились прощальным грохотом сходней, и вырос перед глазами борт корабля – с громадным красным крестом! – корабля, сияющего огнями и спешащего в море иных огней – огней Европы…

– Это… вы? – прошептал Небольсин.

На синем воротнике тряслась синяя голова, и синие губы шевелились в синем дыму папиросы Небольсина.

– Я, – ответил педагог тоже шепотом, словно боясь признаться.

– Нет, – сказал ему Небольсин, а почему «нет», сам не понял.

– Я заметил вас еще на пристани,. – долетал до него зловещий голос. – Пошел за вами в столовую. Сидел рядом с вами. Но вы меня тогда не заметили. А я… я очень боялся подойти.

Ледяной озноб вдруг прокатился по спине, сразу ставшей мокрой, и сорочка противно прилипла к телу.

– Так что же там? – спросил Небольсин, расслабленный.

– А она… что она?

– Ваша знакомая, сударь, была на шлюпке. Я ее видел. Она плакала… Я тоже уступил свое место детям, остался на корабле, и вот – жив. Но моя жена, но мои девочки…

Небольсин вцепился в синий воротник:

– Поклянитесь, что это так!

– Сударь мой, – ответил беженец, неожиданно хихикнув, – разве можно спасаться в шлюпках? Всегда надо оставаться на корабле. Видите? Я жив… Но – зачем жив?

Вокруг лампы быстро разрастался какой-то сияющий нимб, лампа росла, росла, росла… И вдруг лопнула с блеском, словно граната. Небольсин очнулся и снова увидел перед собой этого человека, с синими зябкими руками, покорно сложенными на животе. «Зачем жить?» – спрашивал он.

Небольсин сунул в карман блокнот, сорвал с вешалки шубу и выскочил на улицу. До самой гавани его несло напором ветра. Почти свалился по сходне на катер. Не спускаясь в каюту, он остался стоять наверху… стоять и смотреть на воду.

Кольский залив широк и полноводен: есть где разгуляться волне. Аркадий Константинович смотрел на воду, выпукло вздутую бегом катера, и думал о смерти. О жуткой гибели в этом зловещем царстве глубины и тьмы… Какая она холодная, эта вода! Вода Баренцева моря. Как она ловко и легко переворачивает утлые шлюпки! Человека в ней корчит, свертывают, как акробата, в дугу судороги, и смерть тогда для него только спасение…

«Ведь был подписан мир… мир!» – думал Небольсин, глядя на эту воду, которая заманивала его к себе непостижимо…

Потащились мимо, вдоль берегов, захламленные причалы, пути рельсов, борта кораблей, бараки мастерских. Все было здесь постыло и безнадежно. Склонясь на поручни, он дал волю слезам…

Вот и еще одна страница жизни. И она – перевернута.

Мимо него, лязгая блиндированными вагонами, прокатился на юг французский бронепоезд. «Пусть идет! Мира нет! Нет мира!»

…И несколько дней подряд артели мурманчан выезжали на торговом буксире вдоль побережья на «выкидку» трупов. Где их потом хоронили – никому не известно. Небольсин, конечно же, не узнавал.

* * *

В семи верстах от Мурманска – там, где высится Горелая Горка, и там, где тянутся к небу мачты радиостанции, снятой англичанами с линкора «Чесма», – именно там, подальше от города, вдруг заплескались однажды, как во времена Мамая, громадные шатры…

Это пришли американцы! Красные, белые, зеленые, желтые – раздувались ветром боевые шатры американского лагеря. Нет, никто еще в Мурманске не видел солдат из САСШ на улицах – американцы, верные себе, выдерживали карантин после прививок. Потом разбили в городе санитарные палатки: делали прививки населению.

Они были люди обстоятельные и дорогой вакцины не жалели. Объедки возле их кухонь были таковы, что даже французы не рискнули бы назвать их объедками. Попался ты американцу в гости, он сразу кокает на сковородку десять яиц (именно десять – ни больше, ни меньше). На «черном рынке» Мурманска уже появились новые продукты – заокеанские…

…Каратыгин собирал у себя мурманских «аристократов».

Одни говорили:

– Будет файвоклок…

Другие говорили иначе:

– Будет вечерний раут, как у дипломатов…

Зиночка была в шелковом платье, в длинных, до локтей, перчатках. Гостей она встречала в тамбуре своего вагона, заставленного ящиками со жратвой. Мишка Ляуданский теперь для фасона пенсне раздобыл; пенсне он снял и руку Каратыгиной поцеловал:

– Весна, Зинаида Васильевна! Время любви…

– Входи, входи, – говорил Каратыгин, растопыривая руки.

Посреди вагона уже накрыт стол. Тоненько торчат, навстречу веселью, узкие горлышки бутылей. Вспоротые ножом банки обнажают розовую мякоть скотины, убитой в Техасе еще в конце прошлого столетия: теперь пригодилось – Россия все слопает…

– Так, – сказал Мишка Ляуданский, потирая над столом руки. – Эх и хорошо же мы жить стали!

– Да уж коли американцы ввязались, значит, не пропадем. Англичане не тароваты, больше сами норовят сделать да слопать. У французов даже мухи от голода не летают. А вот американцы, они, как и мы с тобой, люди широкие!

Из тамбура вдруг нехорошо взвизгнула милая Зиночка.

– Постой, – сказал Каратыгин, взвиваясь со стула.

Вернулся обратно в вагон, сопровождая Шверченку.