Читаем Из тупика полностью

- Кажется, про вас? - спросил Небольсин. - Поздравляю.

- Возможно, - согласился Брамсон и хорошо натренированным лицом отразил премудрое спокойствие. - Только у меня теперь вопрос к вам, любезный Аркадий Константинович.

- Пожалуйста!

- И вы уже давно... большевик?

Небольсин сочно расхохотался:

- А если я большевик, то, пардон, что вы со мной сделаете? Сейчас, после революции, каждый волен сходить с ума как ему хочется... Не посадите!

- Я никого еще не сажал, - сказал Брамсон, с ненавистью рассматривая красивое молодое лицо путейца. - Но для вас, голубчик, могут быть неприятности. Учтите это.

Между ними на мгновение встала тень усатой Брамсихи, которая каталась по тундре в вагоне молодого инженера, и об этих ночных катаниях многие на Мурмане знали...

- Взяткобравцы! - выговорил Небольсин и выскочил прочь.

Дело происходило при свидетелях. Был вечерний час, и молоденькая секретарша Короткова, взвизгивая, смеялась. Присутствовал и сам Коротков монархист чистой воды, но, в общем, человек тихий и безобидный.

Брамсон рвал и метал:

- Этот пьяница, живущий в своем вагоне с девкой, на которой пробы уже негде ставить...

- И-и-и-их! - взвизгивала секретарша, вся в диком восторге от подробностей скандала.

- Этот грязный распутник, который покушался даже на честь такой порядочной жены и матери, как моя Матильда Ивановна... И он вдруг смеет! Нет, вы подумайте...

Коротков взялся утешать (очень неумело):

- Ну что вы, Борис Михаилович, - говорил каперанг. - Разве про вашу Матильду Ивановну кто скажет дурного?

- И-и-и-и-их! - радовалась секретарша.

В это время под окнами управления прошли табуном юные мичмана с миноносцев, во всю глотку распевая:

Ванька Кладов - негодяй,

Ванька Кладов - не зевай,

Тильда Брамсон - первый сорт,

Ты прими ее на борт...

Брамсон, побледнев, опустил руки вдоль жидких чресел.

- Ванька Кладов? - еле слышно прошептал он. - Это еще что за новость? Кто такой Ванька Кладов?

- Да успокойтесь, Борис Михайлович, - утешал его каперанг.

- Нет! - осатанел Брамсон. - Я должен знать... правду!

- И-и-и-их!

Тогда каперанг Коротков обстоятельно объяснил:

- Ванька Кладов - мичман с крейсера "Варяг". Крейсер ушел в Англию, а он спьяна здесь остался. Оказалось, мастак сочинять драмы и критиковать. Печатался где-то... Вот и поручили ему редактировать "Известия Мурманского Совета". Не понимаю, Борис Михайлович, что вас так взволновало?..

- Вот это было здорово! - сказала секретарша и взяла папиросу не из своей пачки. - Молодцы ребята... Самый лучший народ - на миноносцах!

* * *

Скоро началась отчаянная грызня между разрозненными группками Цефлота, Цеконда и Цемата.

Люди поумнее хорошо сознавали, что эта борьба не была партийной, нет это по старинке грызлись (с приправой барства или анархии) все те же палубы: матросские кубрики, "пятиместки" унтеров и кают-компании кораблей каждая прослойка флотилии хотела теперь загрести побольше власти, чтобы навар для щей был погуще.

Лейтенант Басалаго стал выдвигаться в эти дни как блестящий организатор. Он умел убеждать - рычал, ласкал, отступал, снова бросался в бой, но... делал только то, что ему надо. Авторитет этого человека, уже потерявшего севастопольский загар, быстро рос на флотилии: вокруг него собирались не одни офицеры, но и кондукторы и матросы.

Неимоверным усилием ума, злости и воли лейтенанту Басалаго удалось слить взбаламученные распрями опитки Цефлота, Цеконда и Цемата в единый коктейль.

Получилась новая организация флотилии - ЦЕНТРОМУР, и там, в этом Центромуре, заплавала юркая и скользкая фигура Мишки Ляуданского, машинного унтера с линкоров.

- Революция, братки, это вам не шлынды-брынды! - кричал Ляуданский на Короткова. - Революция, братки, это - во!

И подставлял к носу бедного каперанга свой большой палец, рыжий от махорки. За такую "революционность" Ляуданского носили на руках чесменские (декольтированные) матросы и рыдали навзрыд - от умиления, от речей, от водки...

- Весь мир разрушим! Во мы какие... Приходи, кума, на нас любоваться...

Глава пятая

Ванька Кладов, негодяй известный, нюхал первый цветок в этом тяжелом для него 1917 году.

- Хороша, язва, - говорил он. - Вот только не знаю, как сия флора называется. В ботанике, прямо скажу, я не дока. Во всем остальном я - да, разбираюсь...