Читаем Из тупика полностью

- До войны-то, - сказала ни к селу ни к городу, - был у нас в Коле исправник. Так он шато-икем пил. Другого не признавал. Полтора рубля одна бутылоцка стоила.

Харченко совсем размяк - от любви и "соснаса".

- Евдокия Григорьевна, - ответил. - Мы за шато-икем не держимся! Захотите шато-икем пить, только словечко скажите мне: Тим Харченко в лепешку расшибется - достанет!

На маневровом, вместе с "гудящими" солдатами гарнизона, проехали в темноте до Колы. Дуняшка знакомить офицера со своими бабками и дедами побоялась, но дом свой издали показала: светился он оконцем - только одним (керосин берегли).

Харченке дом понравился.

- А старенькие ваши дед с бабкой, Евдокия Григорьевна?

- Куды-ы там! Уже в земельку глядят.

- Это благородный возраст. Небось и помрут вскорости... Сватовство было прервано - совсем некстати! - Юрьевым.

- А! Вот ты и нужен мне, братишка, - сказал он при встрече. - Бери прогонные и мотай на "Соколице" до Иоканьги.

- А чего мне там?

- Поручение ответственное. Там, кажется, тюрьма строится. Так ты высмотри по-хозяйски, чтобы из этой тюрьмы никто убежать не смог. Потом докладную составишь по всей форме...

...Через двое суток, на пасмурном рассвете, "Соколица", потрепанная штормом, вошла под защиту Святого Носа: острый мыс, выпиравший далеко в океан, сдерживал яростный приступ моря. Возле берега ждали редких пассажиров нарты с каюрами, и собаки, взметая вихри снега мохнатыми лапами, с визгом понесли нарты по горам... Вот и сама Иоканьга: барак, радиостанция, контора базы, бочки с горючим, ряды колючей проволоки.

Встретили радисты комиссара - как собаку не встречают.

- Запродался, шкура?

- За что я запродался?

- Известно за что: за банку тушенки.

- Соображай, что говоришь! - окрысился Харченко. - Я не тот, который... это самое! Мы из народа произошли, кровью добыли, так сказать. И как стоишь, когда с офицером разговариваешь? Или забыли, чему вас учили?..

Тюрьма - на острове, вокруг бушует океан. Барак из жести и бревен окружен мотками проволоки. От движка системы Бергзунда, работавшего на пиронафтовом масле, тянулись провода к прожекторам охраны. Охраны пока не было, как не было и самих узников. Глядя на бушующий океан слепыми стеклами зарешеченных окон, тюрьма терпеливо выжидала узников.

На улице поселка подошел к Харченке скромный человек в котелке и пальто, вскинул по-военному два пальца к виску.

- Не угодно ли? - сказал. - Моя жена как раз блины печет...

За блинами выяснилось, что любезный человек - капитан Судаков, бывший начальник Нерчинской каторги. Веером рассыпал он по столу фотокарточки с видами угрюмого Нерчинска. Харченко, макая блин в оленье сало, почтительно удивлялся:

- Надо же! Хы-хы... из самого Нерчинску. Ай и дела пошли! Трохи обеспокою вопросом: где же, по вашему разумному пониманию, тюрьма всех поганее - чи здесь, чи в Нерчинске?

Капитан Судаков ловко, как шулер картишки, собрал россыпь фотографий, столь родных для его сердца.

- Душенька! - повернулся к жене. - Не дай соврать... Ответь сама по чистой совести господину Харченко.

Жена капитана, раскрасневшись от жара плиты, повела рукою, измазанной тестом, на узкое окно:

- Да в Нерчинске-то - рай! А здесь рази жисть? Как вспомню Нерчинск, так сердечко кровью обливается... Хосподи! Вернемся ли когда обратно? Не дай бог, помрем тут...

* * *

Он никак не мог сознаться Ядвиге, что давно уже разорен.

Дни - в ожидании парохода - мучительные, незабываемые. Ссорились, снова мирились.

- Я сделала почти невозможное, - говорила женщина. - Ради тебя. Ради нашей любви... Ты думаешь, мне было легко вырвать этот паспорт для тебя от этого идиота Белоусова!

- А кто это такой?

- Ах, матка-бозка! Это литовский консул в Петрограде.

- Белоусов-то?

- Ну да, Аркашка, не мучай меня... Сейчас все Белоусовы согласны стать хоть неграми, только бы выбраться на свободу из этого российского ада!

Конечно, Небольсин догадывался: Ядвиге пришлось немало побегать, немало пострелять глазами и немало потратить денег, чтобы этот сомнительный "консул" признал его, Небольсина, истинно русского человека, литовским подданным. Литва получила от немцев-захватчиков автономию и управлялась загадочной Тарибой; там, в сытом Вильно, играла сейчас берлинская опера, там за русский рубль давали сейчас две подлые германские марки. Обо всем этом и, рассказывала Ядвига, явно заманивая его на виленское житье... "Благодарить ее или возмущаться?"

- Пусть дают хоть тысячу марок, - отвечал Небольсин. - Мне противно, что наши рубли так низко пали... Какое они, подлецы, имеют право оскорблять наш рубль!

- Деньги... Разве они краснеют от стыда?

- Деньги - нет! Но зато я краснею за деньги... Ядвига - до чего же неудобное имя! Невозможно тебя выругать. Как? Ядвижища? Ядвижка?.. В любом случае ты, моя дорогая, остаешься всегда безнаказанной!

- Зато ты - презренный Аркашка.

- Вот именно, о чем я и говорю, - соглашался Небольсин.

- Ах, - вздыхала Ядвига, - но кому нужен твой патриотизм?

Она была права, и это наводило на печальные размышления.