Отрепьев хлебал ложку за ложкой: зачерпнет, подует, оближет. Косс ел жадно, давясь и обжигаясь, норовя поскорее и побольше наглотаться. Уже и Отрепьев отложил ложку прочь, а рыцарь все еще шарпал по стенкам котла.

— Молвил ты: «вор Гришка Отрепьев», — сказал чернец, вытирая бороду краем манатьи. — Почему же он вор, Отрепьев? Когда заворовал, против кого своровал?..

— Самозванес, — ответил безучастно рыцарь. — Обманывать.

— Ну, коли так, то, известное дело, вор, — согласился Отрепьев, зевнул и лег на спину, заложив за голову руки.

Рыцарь Косс пошарпал еще в котелке, поглядел на чернеца и князя Ивана, которые лежали неподвижно, ровно дыша, и встал. Встало чучело гороховое в рептухе на плеши, в красной попоне вместо епанчи, походило меж узелков и сумок, разбросанных повсюду, поторкало одно-другое ногой в драном башмаке и двинулось зачем-то на лужок к коням.

Князь-Иванов бахмат отошел от гнедого далеко. Надо было свести их вместе, распутать им ноги, привязать до поры к дереву, а потом прихватить уздечки и хотя бы одно седло, брошенное в одну кучу под дубом вместе с прочею дорожною снастью. Рыцарь Косс был уже подле жеребца, уже гривку на конской холке стал гладить и теребить рыцарь, когда услышал чей-то кашель позади. Рыцарь затоптался на месте, отпрянул немного в сторону, присел на корточки, обернулся. Шагах в двадцати стоял спиною к рыцарю широкоплечий чернец, разглядывавший что-то в разросшихся здесь густых кустах. Рыцарь обмер. Он, если бы мог, то и вовсе врылся б в землю либо распластался по ней плоским червем, которого нельзя и раздавить. А чернец стоял, словно окаменел, и не пересидеть его было рыцарю Коссу в траве, не переждать его, казалось, и ввек. Но вот чернец повернулся, увидел, как бы невзначай, скрючившегося на земле рыцаря и хмыкнул в бороду…

— И, ты тут, Мартын?.. Я разверз очи, гляжу — ан тебя и нету… Думал, не сказался Мартын, побежал Хозяйбердея ловить. А ты лучше спать ляг… Пойдем… поспи…

Отрепьев покосился на стреноженных коней и пошел обратно под дуб, а за ним поплелся и рыцарь Косс, путаясь ногами в непомерно длинной попоне.

Спит князь Хворостинин; не шелохнется во сне и чернец; почесывается свернувшийся в калач рыцарь. Спустя малое время Косс снова на ногах. С седлом и уздечкой топчется он по лугу, зануздывает жеребца, продевает ему хвост в пахву, опускается на колени, чтобы и путы снять. Но взревел тут рыцарь Косс от ужаса и боли, потому что был он не таким уже плоским червем, чтобы не почувствовать сапога, который обрушился ему на плечо. С конскими путами в руках рыцарь покатился по траве; с обуявшей его тоски он глаз не посмел поднять. Только когда прожгло его что-то сквозь попону, так что взбунтовались под ней все болячки и шишки, разомкнул веки Косс и увидел над собой чернеца в седле и сыромятную плеть, которая желтыми молниями сверкала у рыцаря в глазах.

— Злокозненный проныр! — гаркнул чернец, чье сердце было охвачено гневом до краев. — Хитролис лукавый! Ели мы с тобой хлеб из одной печи, хлебали толокно из одного котла… Так-то ты за нашу хлеб-соль!.. — И чернец зацепил плетью по рептуху на Коссовой голове.

Рептух был дырявый, и, должно быть, в прорешку какую-нибудь угодил сыромятный ремень. Света не взвидел рыцарь Косс. Он вскочил на ноги и побежал по лугу, а чернец пустился за ним верхом на своем жеребце. Рыцарь норовил в лес, а чернец, не давая ему этого, выгнал его на дорогу и гнал с версту либо более, размахивая над ним плетью, приговаривая:

— Беги, Мартын, скачи, проныр… А ну, бегом, скачи козлом!..

XX. Возвращение князя Ивана

Москва волновалась и кипела который уже день.

С тех пор как не стало царя Бориса Федоровича, купцы в торговых рядах словно забыли о купле и продаже: только и разговоров было у купчин, что о близких переменах. И ремесленный люд тоже совсем забросил работу, горланил по целым дням на толчках и у пивных кабаков, кричал, что и Федора Борисовича надо свести с престола немедля. Прошел-де уж и Тулу прирожденный государь Димитрий Иванович, ведет за собой несметную рать, льготит будто и простым и служилым. Приезжали гонцы, показывали листы за царь-Димитриевой подписью. А в листах тех не корит Димитрий Иванович московских людей за измену, — тишину и покой обещает он всему православному христианству.

Князь Иван и Отрепьев когда добрались до Москвы, то не застали уже и Федора Борисовича на царстве. Михалко Молчанов с Андреем Шерефединовым выскочили на крыльцо старого царь-Борисова дома и объявили, что Федор Борисович и старая царица Марья Григорьевна, не снеся тоски, отравили себя смертными отравами. Народ, запрудивший всю Троицкую улицу в Кремле и весь двор царя Бориса, замер, услышав такую весть, даже на площади как будто стих вековечный гул, только плеск голубиный шел сверху, с высоких кремлевских пролетов.

— А почему ж, Михайла, рыло у тебя в крови и на руках тоже кровь?.. — молвил чей-то голос тускло.

Молчанов толкнулся в сторону, вытер рукавом кафтана рот, заложил за спину руки.

— Бежал я переходом темным, расшибся…