Толпа уже приходила в исступление от боли и ярости. Задние напирали на передних. Кулаки, узловатые и бурые, раздутые, как печные горшки, поднимались над обнаженными головами, черными, серыми, плешивыми, колыхавшимися в непрерывном движении.

— Тут тебе и оброк и переоброк! — зло выкрикивал худой человечишко, ухватившийся рукою за плетенную жемчугом кисть на шее Димитриева коня. — Тут тебе и пошлины всякие! Тут тебе и государева подать!

— Эй вы, голь! — попробовал было перекричать уже ревевшую толпу воевода Рубец, но Димитрий остановил его и поднял вверх руку.

Толпа покричала еще и понемногу смолкла.

— Плоховато дело, — сказал Димитрий улыбнувшись, — а чем помочь? Верно: бедные люди беспрестанно трудятся, а хлеб свой и без соли едят от последней нищеты. Монахам же только о пище своей сладкой забота. Пьяное житье их мерзко и незаконно; обычай их неприятен. Борис Годунов, безвременный царь, нажаловал сытому монашеству волостей с крестьянами, и чернецы купаются теперь в крестьянских слезах. Но не будет больше так! — выкрикнул Димитрий с силой. — Дадим мужику выход!.. Монастырские грамоты кабальные повелим в огонь метать!

Толпа завыла, охваченная небывалым восторгом.

— Го-гой!.. Гой-гой-гой!.. — заклокотало сотнями глоток и понеслось по полю к нарытым на лугу землянкам и к котлам, брошенным на догоравших без призору поленьях. Полушубки нагольные, однорядки, сермяжные армяки, все латанные в латку и дранные в дыру, задвигались, заколыхались, заходили ходуном: — Гой-гой-го-о-ой!..

И из этого всколыхнувшегося, зажившего моря вдруг вынырнул чуть ли не под брюхом Димитриева коня Баженка-атаман и с ним стариковатый человек в железной шапке, скрюченный в дугу и с двумя клюшками в обеих руках.

— Говори, Акилла, — дернул Баженка старца за охабень.

— Грамливал я Казань, — крикнул Димитрию старик, потрясши клюкой. — Батюшку твоего, Ивана Васильевича, видывал я не единожды. Что в той Казани народу легло — сила! Чрево мне изорвали в сече той, хребет изломали… А он, Грозный царь, проплыл мимо на бахматище смуром, златотканый чепрак, глянул в нашу кучу и повелел водой студёной отливать. Ну, чрево я залепил, хребет так ли, сяк ли вычинил, да и батюшку твоего грозного пережил. Ох, и грозен же был, ох, и крут! Наплакались при нем бояре и князи от тоски по своей воле. Ну, и ты, видно, такой: в сокола пошел красным лётом. Искореняй и ты их с корнем, не оставляй на племя. Огнем их надо бы жечи и давать им иные лютые смерти. А на выходе крестьянском и кабальных грамотах нам с тобой по рукам бить.

Димитрий засмеялся, сверкнул зубами. Не чаявшая такого исхода толпа затихла в ожидании.

— Слову нашему царскому не веришь? — спросил уже угрюмо Димитрий.

— И слово твое крепко, — молвил в ответ ему Акилла, — а по рукам будет еще покрепчае. У тебя пистоли, ан и у нас дубинки Христовы…

Димитрий переглянулся с приближенными своими и, сняв рукавицу, протянул руку Акилле.

— Коли так, давай по рукам.

Тот выпрямился насколько мог и хлопнул Димитрия по белой, маленькой, словно не мужской его ладони. Толпа дрогнула было, зашевелилась, но, оттеснив спиной Акиллу, перед Димитрием стал Баженка. Он отвел руку и в свой черед ударил Димитрия по руке.

— Так-то вот, — молвил ворчливо Акилла, — покрепче будет.

— Ты б и то, польготил нам, — добавил и Баженка, — чтобы нам под тобою прожить было в мочи… А мы тебе порадеем, сколько достанет нашей мочи.

И оба они, Баженка с Акиллой, подались назад и пропали, подхваченные бурным людским потоком. Он снова взыграл вокруг Димитрия и воеводы, вокруг цветных всадников, мерно колыхавшихся над толпою на рослых своих скакунах.

V. Чудова монастыря дьякон Григорий

На серой кобыле, неведомо чьей, взятой беззазорно с польских коновязей, выехал Отрепьев из добрынического лагеря, как только узнал об отъезде «царевича» в Путивль. И дьякон нагнал бы Димитрия еще на проселках до Бакаева шляха, если бы не гололедица, по которой некованой лошади пришлось выступать, как гусю на замерзшем пруду. Кобыла шла больше шагом, поминутно оступаясь, а дьякон вцепился ей в гриву и, покачиваясь из стороны в сторону, распевал во весь голос псалмы.

Оголтелый ветер выл в лозняке у дороги и что было мочи сек чернеца в спину крупитчатым снегом. Но путника не пронять было в заячьем кожухе, который завелся у него с недавней поры и вместе с новым монашеским шлыком[38] предназначен был в наступившую зиму согревать и покоить бренную дьяконову плоть. Отрепьев упрятал бороду в шлык, а сам, подбадривая кобылу ударами сапог в ребра, кричал из псалмов на ветер:

— «Кто введет меня в город огражде-енный, кто доведет меня…»