Но иезуиту не удалось перечислить вторично все эпитеты, которые он прилагал к хлебнувшему уже из четвертой кварты пану. На глазах не только простого народа, толкавшегося у двери, но и шляхетных особ, сидевших в корчме, подошел пан Феликс к иезуиту, сунул ему руку под плащ и схватил за штаники сзади. Тщедушный иезуит барахтался, извивался, как змей, дрыгал ногами, вопил, царапался и плевался, а пан Феликс нес его к двери и, протащив через сени, швырнул через порог на лужайку, прямо на слепцов. Те взревели с перепугу и поползли прочь, а пан Феликс подобрал с полу потерянную иезуитом шляпу, вылил в нее опивки из своей кварты, тьфу-тьфу-тьфу — еще и поплевал туда на придачу и бросил иеузиту вдогонку. Но иезуита уже не было на лужайке. Он только плащ свой там бросил, а сам бежал теперь лугом, то и дело увязая в болоте. Он несся в город к пану епископу либо в суд трибунальный — искать справедливости, требовать правосудия, взывать о защите. Он добежал уже до леса и только здесь опомнился, остановился и повернул затем обратно за плащом своим, шляпой и книгой.

Черный плащ иезуита валялся на лужайке, рядом с оставленной слепцами рылей. Загнутую с боков иезуитскую шляпу, промокшую насквозь от налитого в нее пива, обнюхивал пес подзаборный. А книгой завладел пан Заблоцкий. В корчме у окошка он читал ее вслух сгрудившейся вокруг него шляхте, и матерые пьяницы, влившие в себя и в этот день немало, хохотали до упаду. Ибо не «божественные» писания Игнатия Лойолы были оставлены в корчме иезуитом, — это была вполне светская книга, чтение которой совсем не пристало монаху. Иезуит потоптался под окошком, послушал зычный хохот панов, пошевелил губами и четки свои перебрал. И пошел тихонько прочь, укутавшись в плащ, надвинув мокрую шляпу на лоб. Но недели не прошло, как получил пан Феликс вызов в трибунальный суд.

Жаловался на пана Феликса Общества Иисуса коадъютор[21] — патер Анджей из Лавиц. Он заявлял, что пан Феликс из Заболотья не только сам в бога единого в троице не верует, но соблазняет этим и других; разумеет Христа не избавителем и искупителем, а утверждает, что нет бога на небе и нет души в человеке; рая и пекла нет, и страшного суда не будет, человек же умирает, как пес, — просто кровью либо силой исходит; и всё, что на земле (сама земля и растения, вода и прочее все), — все это само от себя было от века и пребудет вовек. И еще есть о том слух, говорил пан Феликс из Заболотья слепцам у церковных ворот: «Кому лихо — тому и тут пекло; а кому добро — тому и тут рай». И много еще других речей говорил, соблазнительных и богохульных, не приставших даже язычнику, не то что христианину. Почему и терпеть этого дальше не можно, поскольку он, пан Феликс из Заболотья, есть подлинно социнианин, безбожник, еретик, пьяница, смутотворец, разбойник и даже хуже.

Пан Феликс в трибунал не явился. Словно в дни легендарного потопа в ковчеге у праотца Ноя, отсиживался пан Феликс у Ноя-корчмаря в хлеву, и поджарый корчмарь раз пятнадцать на день бегал туда с хлебом, горохом и пивом. А тем временем пана Феликса заочно присудили к «инфамии», к «банниции», к «конфискации».

По декрету об инфамии пан Феликс Заблоцкий, бесчестивший бога, приговаривался и сам к бесчестью и потому лишался покровительства законов. С конфискацией у Феликса Заблоцкого, отнимавшего у Христа предвечность, отбиралась халупка под дранчатой крышей, и огородик с кустом бузины и двумя грядками луку, и рыжая кобыла, и ходившая за кобылою девка. А банниция означала: заодно за все, по совокупности, изгоняется Заблоцкий из Литвы и Польши, покидает отчизну навсегда. Ибо (как пояснял приговор) от таких бунтовщиков происходят в Речи Посполитой непрестанные волнения, мятежи, заговоры, восстания, смуты и напасти.

Пан Феликс не стал дожидаться большего, потому что с него и этого было довольно. Он вышел в сумерки из хлева своего, поглядел на болото, курившееся туманом, и молвил:

— Кому лихо — тому и тут пекло.

А подумав немного, добавил:

— Следовательно, бога нет.

И зашагал прочь, не перекрестившись, а только поплевав на четыре стороны, задергал на длинных ногах своих по Задруцкой дороге искать себе счастья в чужом краю, имея при себе только саблю да дудку.

Побывал тогда пан Феликс в разных землях за рубежом польским, служил тому и тому королю, добывая себе саблей рыцарскую славу, а дудкой — душевный покой. И так, кружась по белому свету, прибился пан Феликс к московскому берегу. Здесь полюбилось веселому пану, и здесь осел он надолго. Здесь-то, на Болвановке, против развалившейся кузницы, и обрели они друг друга: пан Феликс Заблоцкий и князь Иван Хворостинин.

XIII. Последний кузнец на Болвановке

С той поры князь Иван и зачастил на Болвановку к Заблоцкому пану.

Миновала половина лета, засушливая, с горьким дымом лесных пожаров, а вторая половина прошла в великих дождях. Рожь стояла в поле зелена. Зерно не вызрело и сгнило в бухлых колосьях.