- Крестный и князь! - сурово отвечает Алексий. - Како могу молвити слова осуждения или оправдания твоего? Грешен ты, ибо не возмог иначе, ибо рождён здесь, от отца своего, и наречен князем волости своея, и не мог же ты устроять иную землю! Но я, князь, возлагаю отныне грех твой на плеча своя и стану, малый, на суде господнем грешнее того пред тобою! Ибо ожели ты избрал путь сей по воле судьбы, то я избираю его по своей воле, никим не понуждаем! Не ведаю ещё, призовёт ли меня Господь к вышней духовной власти на Руси. Но в сердце своём положил я зарок послужить ко благу сей, тобою и усопшим родителем твоим устрояемой земли, и из кореня сего - быть может, не лучшего среди произрастаний духовных - вырастить древие плодоносное, листвие коего осенит собою когда-то всю нашу Святую Русь!

Крупный пот холодной росою выступает на челе умирающего, голова на иссохшей шее валится в промятую глубину взголовья. Полусмежив воспалённые вежды, он шепчет:

- Ждал я от тебя слов этих, Алексий! Ждал… Но веришь ли ты, крестник, что Господь простит тебе предерзостное решение твоё? Веришь ли ты, что грех, творимый ныне, послужит ко благу тех, кто ещё не рождён? Не суемудрие ли то? Не ослепление ль гордыни нашей?

Алексий смотрит тёмно-прозрачным взором в глубину Ивановых глаз, отвечает медленно, словно читая:

- Верю, крестный, тому, что в нашей земле явит себя святой, молитва коего станет угодна Господу. И тогда скверная наша ся переменит на добро и воссияет свет.

- А я, крестник?

- Не ведаю, крестный! Вкупе станем мы у престола на суд господень. И токмо об одном надлежит молить его, всеблагого и мудрого: да не пременят правнуки наши вновь добра на зло! Да не пойдут и они путём которы и кривды и да не возжаждут крови братии своея!

Меркнет свет в горнице. Тускнеют шелка и парча. Ярче светит, во след уходящего дня, серебряная лампада. Иван задрёмывает, беспокойно сжимая горячею влажною рукою руку Алексия. То вдруг откроет глаза, вперяя горячечный взор в обведённое тенью лицо крестника.

- Ты здесь ещё?

- Здесь, здесь, крестный! Усни. Да идут ко Господу тоска и молитва твоя! Тяжек твой крест, княже, но он - твой, и некем ся тебе заменить! И каждый достойный, Иване, возлагает на рамена своя крест по крайним силам своим. Абы токмо снести. И несёт! До конца. До Голгофы. До последнего суда господня!

Глава 42

В высоком и узком покое монастырской книжарни тишина. Скрипнет перо, да прокашляет, прикрывая рот ладонью, писец. Обмакивая гусиные и лебединые перья в бурые густые чернила в медных чернильницах, неспешно выставляют в ряд ровные, словно прочеканенные, буквы - переписывают божественные книги. Евангелие, заказанное Калитою ещё осенью, почти готово. Но князь тяжко болен и уже принял схиму. Не великий князь Иван, а инок Анания лежит там, в вышних горницах княжого дворца, чьи резные верхи видать сквозь намороженные слюдяные оконца книжарни.

Ещё недавно книги по большей части заказывали в Суздале, Владимире, Твери, в Новгороде Великом. Теперь переписывают на Москве. Отец протопоп берет Евангелие, невольно любуясь работой.

- Надобно надписать тута о князе нашем! - подсказывает писец Мелентий.

- Не просто, а с похвалою! - подняв палец, отвечает отец протопоп. - Премного сверших и сотворих многоразличная благопотребная граду и гражанам! А такожде и боярам, и мнихам, и стратилатскому чину, и всем смердам нашея земли! Законы утвердих, и очисти пути от татей, и еретик изжени, сотворяяй книгу «Власфимию» и законы русские «Мерило праведное» с «Номеканоном», обнових и утвердих, яко же древлий Юстиниан!

- Не грех ли то будет - сравнити князя нашего не токмо с Устиньяном-царем, но и с Константином, строителем Цареграда? - вопрошает писец. Отец протопоп думает, склонив голову набок. Решает наконец:

- Греха в том нетути, а всё ж пойти прошать духовника княжа, да благословит!

Он выходит, и писцы, пользуясь отлучкою старшого, разгибают спины, вздыхают, кто любуясь своею работой, кто зевая, кто тихо перемолвливая с соседом.

- Князь что? - прошают сотоварища, относившего недавно во дворец переписанную набело грамоту.

- Вельми болен! - отвечает тот, и многие хмурят брови.

Князь был рачителен, строг, но и добр. Ни гладом не сидели при нём, ни портами, ни иною какою справою не оскудевали. Как-то постанет впредь? Не пришло б иным ворочать на родину, во Владимир, Ростов или Суздаль, откуда перезвал их когда-то Иван Калита. Прижились, обстроились на Москве, да и кормы у великого князя зело добры!

То же сейчас по всей Москве, в Занеглименье и на Подоле. Всюду меж работою, торговлей ли нет-нет да и спросят заботно у знатцов:

- Как ноне великий князь? Вельми ли нужен? - И вздохнут опасливо: - Чтой-то настанет опосле него? При Юрии Данилыче вон ратились с Тверью, спокою не было никакого! А тута сколь летов уже тишина! И хлеб родит, и ремественник и торговый гость - все в довольстви ото князя своего! Как-то тамо наш Данилыч? Може, оклемает ищо?