Читаем Иван Грозный полностью

Летом 1571 г. крымский хан выступил в поход со всей Ордой, ибо, как рассказывали пленные, «на Москве и во всех городех по два года была меженина великая и мор великой и межениною де и мором воинские многие люди и чернь вымерли, а иных де многих людей государь казнил в своей опале, а государь де живет в Слободе, а воинские де люди в немцех[2]. И против де тебя в собранье людей нет» [21]. В походе участвовали не только крымчаки, но и Большая и Малая Ногайские орды, отряды черкесских князей с Кавказа. На Волге вторжение было поддержано казанскими татарами и другими народами Поволжья.

Многолетний террор вызывал к жизни невиданное раньше явление – один за другим к хану перебегали дети бояр, и все звали его идти к Москве. Русские же не смогли собрать в опустошенной стране достаточных для противостояния сил. Этот сбор войск продемонстрировал всю степень разложения опричнины – «царские псы» не явились на войну, выставив в итоге только один полк против пяти земских. Царь, лично возглавивший войско, наблюдал это жалкое зрелище воочию.

Меж тем татары, ведомые проводниками-доброхотами, обошли немногочисленные силы русских и вышли к Москве со стороны Калуги. Не найдя в себе сил перенести этот крах, царь упал духом. Вместо того чтобы вести войско на защиту столицы, он бросает армию и уходит на север, уведя с собой значительную часть опричного войска. За этот поступок Курбский позже безжалостно клеймил его в письмах «бегуном» и «хоронякой» (трус, желающий сохранить жизнь): «…за лесы забившися, яко един хороняка и бегун, трепещеш и исчезаеш» [7].

Оставшееся войско земских воевод успело добраться до Москвы за день до прихода орды, но спасти столицу они не смогли. Татары прекрасно понимали, что выбить пусть и немногочисленную армию, засевшую в прекрасно укрепленной крепости, будет тяжело, и просто подожгли город. На беду русских началась буря со страшным ветром, и все кончилось за три часа. Москва выгорела полностью, от столицы почти ничего не осталось.

Это был ад – даже в каменных постройках, в Грановитой и Проходной палатах «прутье железное толстое, что кладено крепости для, на свяски, перегорели и переломалися от жару» [15]. Взорвались оба пороховых арсенала, от чего «вырвало две стены городовых: у Кремля пониже Фроловского мосту против Троицы, а другую в Китае против Земского двора» [14]. Люди заживо горели на улицах вместе с грабившими город татарами, а те, кто пытался спастись в погребах, задыхались от нехватки кислорода (так погиб, например, командующий русской армией князь Иван Дмитриевич Бельский). Многие искали спасения в воде, в Москве-реке и водяных рвах, и гибли, задавленные обезумевшей толпой. Трупы запрудили реку; как писал летописец, «Москва река мертвых не пронесла» [15].

Ошарашенные увиденным, татары на следующий же день двинулись обратно. У русских выжил только передовой полк князя Михаила Ивановича Воротынского, стоявший на Таганском лугу и потому уцелевший в пожаре, но этот небольшой отряд ничего не мог поделать против многотысячного татарского войска. К чести Воротынского, он не ушел, а гнался за татарами до Дикого поля, преследуя оторвавшиеся от основных сил отдельные отряды и отбивая у них полон.

Даже если не брать в расчет гибель Москвы, Русская земля еще не знала таких опустошительных нашествий – не встречавшие сопротивления татары разграбили 36 городов Южной России. Крымский посол позже бахвалился в Литве, что татары тогда увели в полон около 60 тысяч человек да еще столько же, за невозможностью забрать, перебили на месте.

Это была катастрофа. Иван уже не мог сопротивляться. Не обошлось, конечно, без назначения и наказания виновных (в частности, был посажен на кол царский шурин Михаил Темрюкович Черкасский), но Иван как умный человек не мог не понимать, что главная вина за случившееся лежит на нем, и ни на ком другом. И от этого у него на душе становилось еще мрачнее.

В ожидании краха

Это хорошо видно в описаниях переговоров, проходящих 15 июня 1571 г., когда вернувшийся в сожженную столицу царь принимал в подмосковном селе Братошине (Братовщине) послов крымского хана. К требовавшим дань послам царь вышел одетый в сермягу (крестьянскую одежду из овечьей шерсти) и горько плакался: «Видишь де меня, в чем я? Так де меня царь (хан) зделал! Все де мое царьство вьшленил и казну пожег, дати де мне нечево царю!» [14].

Положение и впрямь было отчаянным, а татарские послы вели себя с неслыханной бесцеремонностью. Вместо привычных подарков крымский хан прислал Ивану только простой нож – намек был более чем прозрачен. Не менее оскорбительным было и послание хана. В нем хан, издеваясь, писал, что искал встречи с Грозным, но тот бегал от него и хан не нашел царя даже в Москве: «И хотел есми венца твоего и главы, и ты не пришел, и против нас не стал. Да и ты похваляешься, что, де, яз – Московской государь, и было б в тебе срам и дородство, и ты б пришел против нас и стоял» [27].