Читаем Иван Ефремов полностью

Первейшей задачей учёных стало не просто восстановление Северо-Двинской коллекции Амалицкого: им предстояло показать всему научному миру достижения последнего десятилетия, обработать и подготовить к экспозиции находки экспедиций ПИНа, в том числе находки Ефремова на Шарженьге и в Каменном овраге. Александра Паулиновна Гартман-Вейнберг, с 1935 года принявшая заведование палеонтологической лабораторией почвенно-географического факультета МГУ, готовила научную сенсацию. Парейазавров смонтировали так же, как было у Амалицкого. Только одного Александра Паулиновна переделала на свой лад. Она основательно изучила весь материал по африканским и европейским парейазаврам, описала новые формы из Вятской губернии — и решила реставрировать скелет иначе, чем сделал Амалицкий.

Ефремов, имевший огромный экспедиционный опыт, стремился теперь к всестороннему осмыслению увиденного. Страстным напряжением ума и воли он сводил воедино все доступные ему палеонтологические и геологические данные о пермском периоде, обдумывая стратиграфическую схему расчленения всего комплекса красноцветных отложений. Особую радость доставляла ему мысль о том, что дома его размышления будут приняты и поняты и в целом, и в самых мельчайших деталях, что Елене не нужно будет доказывать важность его работы — она, как палеонтолог, глубоко осознавала неотложность задач, которые поставил перед собой её муж.

Новый, 1937 год коллектив музея встречал горячей работой. Задерживались допоздна: кропотливую работу невозможно было сделать наскоком.

Удалось подготовить два зала общей площадью около 700 квадратных метров. Работу завершали ночью, перед самым открытием конгресса. Препараторов отпустили отсыпаться, а учёные дома едва успели привести себя в порядок перед торжественным открытием.

Восстановление Северо-Двинской галереи и развёртывание новых экспозиций было огромным достижением. Но в душе Ефремова, ощущавшего себя наследником Петра Петровича Сушкина, последнего хранителя Северо-Двинской галереи, оставался тяжёлый осадок: сегодняшний музей занимал всего одну четвёртую часть от прежних своих размеров, и многие экспонаты просто не могли быть выставлены за недостатком места.

Большая Калужская, застроенная невысокими частными домами с уютными двориками, была окраинной улицей Москвы. Слева остался поворот к бывшему Александрийскому дворцу, в котором расположился президиум Академии наук. Перед ним благоухал роскошный партерный цветник. Дальше — вдоль старинной парковой ограды — до музея.

С тротуара можно войти в полукруглую арку. Далее вдоль по улице стоят два кирпичных столбика с небольшим забором, а затем куб здания в стиле классицизма. Три окна по фасаду, круглые колонны по бокам от центрального окна. Такие же колонны обрамляют вход, сделанный сбоку. На фронтоне вместо привычных в классицизме античных героев — барельеф древнего ящера.

Зал, пристроенный к первому кубу, соединяет его со вторым — более объёмным, со световым барабаном и круглым куполом, где располагался собственно манеж. Затем — просторный, в два света, но ещё не отремонтированный зал.

Большой внутренний объём помещения, не стеснённого колоннами, — как раз то, что нужно было для размещения скелетов, переживших миллионы лет.

Иван Антонович остановился, закурил. Улыбка тронула его сосредоточенное лицо: он вспомнил, как накануне в музее, ещё не открытом для посетителей, неожиданно появился палеоботаник Эдвардс из Британского музея. Он требовал, чтобы ему непременно показали коллекцию гондванской флоры, которую обнаружил на Северной Двине профессор Амалицкий. На счастье, коллекцию, затерянную в запасниках музея ещё в Ленинграде, удалось обнаружить при переезде в Москву, и успокоенный мистер Эдвардс удовлетворил свою любознательность.

И вот 20 июля 1937 года тысяча геологов из пятидесяти стран мира собрались в Москве. Выдающиеся учёные будут участвовать в палеонтологической сессии конгресса. К этому дню был специально выпущен путеводитель по музею.

Сегодня Ефремову и его коллегам предстоит показать его гостям.

Торжество — да, торжество советской науки. Однако в душе молодого учёного — глубокая трещина. Множество фактов заставляет его напряжённо думать. К примеру, такой: его бывший тесть, Николай Игнатьевич Свитальский, один из лучших знатоков железорудных месторождений страны, директор ИГН АН УССР, должен был участвовать в конгрессе и руководить научной экскурсией на Курскую магнитную аномалию. Однако на конгрессе его нет, и никто не знает, куда он подевался.[138] Экскурсией будет руководить другой человек.

В первый день, 20 июля, на конгрессе появились несколько видных учёных-геологов — о них шёпотом передавали, что их тоже взяли. Каждого сопровождали «секретари» в штатском, присутствовавшие при каждом разговоре и особенно внимательно относившиеся к иностранным гостям.