Читаем Иван Ефремов полностью

Потом Иван Антонович опять говорил о всеобщей притягательности жанра научной фантастики, о молодых писателях Сибири, подающих большие надежды, о своей книжке «Алмазная труба», которую якутские геологи таскали в рюкзаках. Читал стихи Волошина и Ахматовой, читал очень хорошо, без всякой внешней аффектации. А бунинские строки произнёс так, будто к себе примерял:

— Поэт есть поэт, — вздохнул Ефремов. — Он призван синтезировать из хаотичной шихты мыслей, желаний, стремлений народа драгоценные кристаллы стихов.

— Которыми никто не полюбуется?

— Нытик вы, Спартак Фатыхович, — возмутился Ефремов. — Писать надо, а не ныть.

— Надоело писать в корзину.

— Тогда вы не поэт. Настоящий поэт подобен щенной суке, которой пришла пора рожать. В корзину ли, в печать ли — всё равно! Она не может не разродиться.

— Не слушайте вы его, — заступилась за меня Галя. — Он же притворяется.

— Настоящий поэт подобен проститутке, — эпатировал я.

— Проститутке трудней, — принял игру Ефремов. — Ей и себя надо прокормить, и сутенёра. Плюс — одеваться и краситься. А если не повезёт, то и заживо гнить от сифилиса. Пушкин же, невольник чести, получил пулю в живот — и всё.

— О Пушкине я стала думать плохо, — вошла в разговор Галя. — Вольнолюбивый поэт призывал к безжалостному подавлению польского восстания.

— Не надо искать на солнце пятен, — мягко возразил Иван Антонович. — Мало ли что может написать поэт под влиянием чувств. Для него конкретное событие — лишь повод, толчок для работы мысли, для обобщений. Вот Пастернак написал стихи о вожде, потерявшем любимую жену. Их немедленно опубликовала пресса, они легли на письменный стол Сталина. Эти стихи и спасли Пастернака. После смерти своей жены Аллилуевой вождь уничтожил много народа, а поэт уцелел: «Не трогайте этого юродивого!» И всё-таки это стихи не о Сталине, а об идеальном, обобщённом вожде, потерявшем возлюбленную…

— Но Пушкин писал именно о поляках: «Их надобно удушить!» — тихонько заметила Галя.

— Ну и что?

— Своё отношение к декабризму он выразил словами: «И я бы мог, как шут, висеть», — ввязался я.

— Ну и что? Только эволюционное развитие приводит к стабильному улучшению общества. Взрывы, скачки — это грязь и кровь. На трупах не построить светлое будущее. Д-де-кабристы, экстремисты — одним миром мазаны… А Александра Сергеевича всё-таки не трогайте. Это же — П-пушкин!

— Как Камилл воспринял море? — опытный лоцман Таисия Иосифовна забеспокоилась за свой броненосец и решила увести его в спокойные воды Феодосийского залива.

— Как должное. А Феодосия понравилась очень.

— Ещё бы! Не зря её любили Грин и Волошин.

— Города следует оценивать по количеству купленных в них книг, — сказал я. — В Феодосии я ничего не приобрёл, а вот в Ворошиловграде нашёл одну довоенную фантастику и четыре тома толкового словаря.

— И словарь уже укомплектован? — вскинулся Ефремов.

— Что вы! Половины нет.

— Тогда наша квартира должна цениться выше Ворошиловграда, — заторжествовал Иван Антонович, — потому что я вам подарю по меньшей мере шесть томов словаря.

— Всё-таки он немного перевозбудился, — попеняла Таисия Иосифовна, когда муж вышел.

— Моя вина, — покаялся я.

— Пойдём, поздно уже. — Галя поднялась. — Ивану Антоновичу надо отдыхать.

Прошли в кабинет, где Иван Антонович пеленал толстенную стопу книг.

— Вы что? — вскинул он огромные продолговатые глаза.

— Нас Камилл заждался, спать не ляжет.

— Если так — не удерживаю.

Я достал книжку и протянул её Ефремову.

— Опять автограф? — засмеялся он.

— Если можно…

— Кому на этот раз?

— Сыну.

— Ему не смею отказать.

Сел за стол, выбрал ручку и стремительным почерком начертал: «Камиллу Ахметову на добрую память от автора. 4 октября 1972 г.».

Пошли одеваться. Иван Антонович ревниво следил, как я снимаю огромных размеров тапки.

— Не велики?

— В самый раз — сорок четвёртый.

— Неужели у нас одинаковые ноги?

Принялись меряться. Узкой ступне Ефремова с необыкновенно высоким подъёмом я противопоставил нечто лаптеобразное. Оправдывался:

— Нога геолога.

— Плебейское происхождение! — насмешничал Иван Антонович. — П-пристрелить из жалости!

Помог Гале надеть плащ. Заметил заботливо:

— Пора переходить на пальто, вечером холодновато. У нас на Воробьёвых горах резкие ветры. Царь Алексей Михайлович даже повелел, чтобы людишки не селились на юру. Ветрено, дескать. Заботился государь о подданных.

— А господь бог наоборот, — улыбнулась Таисия Иосифовна. — Так неудобно расположил женскую грудь — на юру. Всегда мёрзнет.