1958 год, надеялся Иван Антонович, станет годом его возвращения в Палеонтологический институт. Намечались продолжение раскопок в Очёре, научная поездка в Китай. Часть работы Ефремов мог легко делать дома, в своём кабинете, и написал заявление с просьбой разрешить ему свободное расписание. Орлов ответил, мол, эдак все захотят на свободное расписание. Тогда Ефремов написал свою просьбу в президиум Академии наук. Бумагу с разрешением свободного расписания президиум переслал в канцелярию института, но директор спрятал её под сукно. Иван Антонович узнал об этом много лет спустя. А пока он ждал…

Борис Павлович Вьюшков

Майские дни принесли трагедию: погиб любимый ученик Ефремова Борис Павлович Вьюшков, талантливый, влюблённый в науку исследователь, которого Иван Антонович называл «тафономом № 2» и считал главным восприемником ещё недостаточно понятой учёными тафономии.

Ученик нужен Учителю не меньше, чем Учитель — Ученику.

Ефремов вспоминал годы жизни Бориса Павловича в Москве, и горькое осознание бессилия неизмеримой тяжестью ложилось на плечи.

В его кабинете этот высокий, физически крепкий, спортивный юноша появился летом 1947 года с рекомендацией от старого товарища Ефремова, оренбургского геолога В. Л. Малютина. Он родился в 1926 году в Саратове, с детства увлекался палеонтологией, занимался в кружке юных натуралистов; этим летом окончил Саратовский университет, став геологом-нефтяником. Производственная практика позволила ему познакомиться с континентальными триасовыми толщами Оренбуржья и юга Башкирии и даже совершить первое открытие — обнаружить остатки среднетриасовых позвоночных.

Вьюшков не спеша, серьёзно рассказывал о себе, Иван Антонович внимательно изучал черты его лица, крупные, грубые, и такие же крупные кисти рук. Сильные очки — Вьюшков был демобилизован из армии по зрению. Характер, видимо, вспыльчивый, но отходчивый. Вчерашний студент стремится изучать позвоночных, но, как говаривал Орлов, «за позвоночных никто не платит». Однако разве может Ефремов, видя такое стремление к науке, отстранить от себя ученика?

Борис Павлович (именно так, по имени и отчеству, всегда называл своих учеников Ефремов) поступил в аспирантуру, через три года окончил её и, проведя несколько экспедиций, в конце 1950 года успешно защитил кандидатскую диссертацию о пронькинских тетраподах.

Став младшим научным сотрудником ПИНа, Вьюшков получил в своё распоряжение малюсенький кабинет на третьем этаже Палеонтологического музея, в комнате с низким потолком, под самой крышей. Здесь едва умещались рабочий стол, книжный шкаф и стеллажи. Он заполнил «личный листок по учёту кадров», где указал на необходимость жилья. Однако жилья ему не дали, у академии не нашлось места даже в общежитии. Шесть лет ему приходилось снимать углы, почти год он жил вовсе без прописки, ночевал на вокзалах, в собственном кабинете (что строго запрещалось) или у знакомых. Жизнь беспризорника, а не научного работника…

Ефремов хлопотал за него, но хлопоты не приносили результатов. Последнее время Борис Павлович жил в общежитии Академии наук, в комнате на десять человек. На человека с тонкой душевной организацией, нервного и впечатлительного, такая жизнь — без возможности создать семью, обрести покой после напряжённого рабочего дня — действовала губительно. (Такая же беда спустя 14 лет привела к гибели одного из самых народных лириков XX века — Николая Рубцова.)

Ефремов, по существу отлучённый от академии и ПИНа, мог только посоветовать обратиться с личным письмом к тогдашнему президенту АН СССР академику А. Н. Несмеянову. Письмо было написано в конце 1957 года. Несмеянов дал положительный ответ, но позже начали приходить отписки чиновников, бумажная волокита затягивалась до бесконечности. Сперва чиновники обещали жильё, затем формулировки становились всё более туманными, после чего последовал решительный отказ. Тогда Вьюшков ещё раз написал президенту о тщетности своих попыток решить жилищный вопрос. Он посвятил палеонтологии уже десять лет — нужен ли он науке, если о нём никто не заботится? Несмотря на его заслуги, он всё ещё оставался младшим научным сотрудником. Бездомным. Горечь и усталость прорывались даже в обычном разговоре. Когда его в марте 1958 года попросили написать автобиографию для служебных целей, он горько усмехнулся: он писал автобиографию уже 20 раз. Зачем повторяться? Кому это нужно?