Читаем Иван Болотников (Часть 3) полностью

- Муж, батюшка. Но токмо грешно. Пятница6 седни.

- Ниче, ниче, голубушка. Бог простит... Экая ты ядреная.

- Да хоть свечи-то задуй... Ой, стыдобушка.

Холопы стаскивали с подвод хлеб и носили в амбар. Кули тяжелые, пудов по шесть. Один из холопов не вы держал, ткнулся коленями в землю, куль свалился со

спины.

- Квел ты, Сенька.

Холоп поднялся, увидев князя, поклонился.

- Чижол куль, князь.

- Да нешто тяжел? - Телятевский подошел к подводе, взвалил на спину куль и легко понес в амбар. Вернулся к возу и вновь ухватился за куль.

Молодой холоп Сенька, седмицу назад подписавший на себя кабалу, оторопело заморгал глазами. Двадцать лет прожил, но такого дива не видел. Князь, будто смерд, таскает кули с житом! Стоял, хлопал глазами, а Телятевский, посмеиваясь и покрикивая на холопов, продолжал проворно носить тяжеленные ноши.

- Веселей, молодцы!

К Сеньке шагнул ближний княжий холоп Якушка, слегка треснул по загривку.

- Че рот разинул? Бери куль!

Якушка к причудам князя давно привык: не было, пожалуй, дня, чтобы Андрей Андреевич силушкой своей не потешился. То с медведем бороться начнет, то топором с дубовыми чурбаками поиграет, а то выберется за Москву в луга да и за косу возьмется. Любит почудить князь.

Телятевский, перетаскав с десяток кулей, прошелся вдоль ларей, поглядывая, как холопы ссыпают ржицу. Взял горсть зерен на ладонь. Доброе жито, чистое, литое. Такой хлеб нонеча редко увидишь: оскудела Русь мужицкой нивой. Вотчины запустели, страдники, почитай, все разбежались. Остались в деревеньке убогие старцы. Тяжкие времена, худые. Гиль, броженье, бесхлебица. Хиреет боярство, мечется в поисках выхода Борис Годунов.

Телятевский же пока особой нужды не ведал: жил старыми запасами и торговлей, обходя стороной беду. Князь Василий Масальский как-то высказался:

- Невдомек мне, княже Андрей Андреич, как ты затуги не ведаешь? Я с каждым годом нищаю, у тебя ж полная чаша.

Телятевский негромко рассмеялся.

- Не слушал моих советов, Василий Федорович. Вспомни-ка, как я тебе говаривал: поставь мужика на денежный оброк и начинай торговать. Так нет, заупрямился, посохом стучал: "Князью честь рушишь! В кои-то веки князья за аршин брались. Срам!" Вот теперь и расхлебывай. Мужики в бега подались - ни хлеба, ни меду, ни денег в мошне. Пора, князь, и за ум браться. Коль с купцами знаться не будешь да деньгу в оборот не пустишь, по миру пойдешь. Пошла нынче Русь торговая.

Нет, не зря он все годы запасал хлеб и выгодно продавал его северным монастырям да иноземным купцам. Вот и этот хлеб в ларях пора втридорога сбыть.

После полуденной трапезы, когда вся Москва по древнему обычаю валилась спать, князь Телятевский приказал позвать к нему купца Пронькина.

Вошел в покои Евстигней Саввич степенно. Оставил посох у дверей, разгладил бороду, перекрестился на кивот.

- Как съездил, Евстигней?

- Не продешевил, батюшка. Пятьсот рубликов из Холмогор привез.

- Хвалю. Порадел на славу, - оживился Телятевский. В Холмогоры он отправил с Евстигнеем восемь тысяч аршин сукна. Закупили его за триста рублей, а продал Евстигней чуть не вдвое дороже. А, может, и втрое, но того не проверишь. Один бог ведает, какой барыш положил Евстигней Пронькин в свою мошну.

- Отдохнул ли, Евстигней?

- Отдохнул, батюшка. Завтре по лавкам пойду.

- По лавкам ходить не надо. Пусть приказчик твой бегает. А ты ж, Евстигней, снаряжайся в новый путь.

- Я готов, батюшка. Велико ли дело?

- Велико, Евстигней. Повезешь хлеб в Царицын. Много повезешь. Двадцать тыщ пудов.

Евстигней призадумался, кашлянул в кулак.

- Как бы не прогореть, батюшка. По Волге ноне плыть опасно, разбой повсюду.

- Поплывешь не один, а с государевыми стругами. Повелел Федор Иванович отправить хлеб городовым казакам. Охранять насады будут двести стрельцов.

- Тогда пущусь смело.

- В Царицыне сидят без хлеба. На торгу будут рады и по рублю за четь взять. Разумеешь, Евстигней?

- Разумею, батюшка. Велик барыш намечается.

- Надеюсь на тебя, Евстигней. Коль продашь выгодно и деньги привезешь - быть тебе в первых купцах московских.

- Не подведу, милостивец.

ГЛАВА 8

ЛИХОЙ КАЗАК ГАРУНЯ

Казаки выехали на крутой яр, и перед ними распахнулась величавая, сияющая в лучах теплого ласкового солнца, полноводная, раздольная Волга.

- Лепота-то какая! - ахнул Нечайка Бобыль, сдвигая на кудлатый затылок шапку.

- Лепота! - поддакнули казаки.

Левобережье золотилось песчаными плесами и отмелями, с бесчисленными зелеными островками, над которыми носились крикливые чайки. Болотников глядел на синие воды, на заливные луга с тихими, сверкающими на солнце озерцами, на голубые заволжские дали и думал с каким-то приподнятым, бодрящим душу упоением:

"Велика ты, Волга-матушка! Раздольна... Сесть бы сейчас в стружок и плыть-тешиться на край света. И ничего-то бы не ведать - ни горя, ни печали... Ох, велика да раздольна!"

Долго любовались казаки матушкой Волгой, долго не отрывали глаз от безбрежных заречных просторов.

- Дошли к сестрице донской, - тепло молвил дед Гаруня. - Почитай, лет двадцать Волги не видел. И красна ж ты, матушка!