Крестоцелованию в Древней Руси придавали чрезвычайно важное значение. Так повелось, что нарушить крестное целование считалось делом бесчестным. И если становилось явью, что человек принес ложную клятву, то он не получал причастия даже при последнем издыхании. Такого человека до конца жизни преследовало презрение окружающих, ему не разрешали входить в церковь, ему плевали вслед. Русы были твердо убеждены, что клятвопреступники никогда не замолят своего греха и после смерти прямиком направятся на веки вечные муки в ад.

– Подумаешь – крест целовал! Пойдем к митрополиту, он снимет с тебя крестоцелование.

– Не может он этого сделать. Да и я не стану на путь клятвопреступника, брат.

– Эх, вот ведь ты какой!

Игорь умчался в черниговские земли и скоро заявился во главе сильной рати под Переяславлем. Однако взять город с ходу не удалось. Еще Мономах возводил крепкие стены, которые выдерживали не один натиск половецких орд. Тогда Игорь приступил к осаде. Она продолжалась два месяца и закончилась провалом. Андрей умело расставил своих воинов на крепостных стенах и сам с отчаянием храбреца бросался в опасные места. Игорь с позором отступил.

Но не таков был этот человек, чтобы легко расстаться с каким-либо замыслом. Он набрал новых бойцов и вновь объявился под Переяславлем. Сражение у стен продолжалось три дня и опять закончилось поражением Игоря. Тот вынужден был отступить в Северскую землю. (Впрочем, Вячеслав, не любивший ни войн, ни битв, ни сражений, внезапно в январе 1143 года уступил Переяславль своему племяннику Изяславу Мстиславичу, а сам снова ушел в спокойный Туров.)

В целом, как видно, несладкие годы своего правления переживал великий князь Киевский Всеволод Ольгович.

<p>IV</p>

Когда Святослава Ольговича новгородцы вторично изгнали из города (опять рассорился с вече), он не поехал сразу в свое княжество, а завернул в Киев, чтобы на какое-то время отсрочить встречу с женой, а также полюбоваться на храмы, вид которых вызывал у него восторг и умиление. Что касается жены, бывшей половецкой княжны, то он знал ее вздорный и сварливый характер, что она не упустит случая обвинить его в бездарности и неспособности к государственному управлению, а это слышать из ее уст было тягостно и больно.

Но прежде чем погулять по Киеву, он завернул на один из рынков. Младший сын Василий наказывал ему новые штаны византийской работы, в которых бы он, шестнадцатилетний парень, смог выйти в хоровод. Такие он нашел довольно быстро, взял в руки, повертел перед глазами, стал примерять на себе.

Рядом услышал короткий смешок. Оглянулся и увидел молодую женщину, по одежде, скорее всего, боярыню, которая искоса с улыбкой наблюдала за ним.

– Все равно не налезут, – сказала она.

Ей, наверно, было лет двадцать пять, лицо чистое, с каким-то детским выражением, а волосы густые, заплетены в две косы; значит, замужняя.

Святослав, всегда стеснявшийся женского общества, внезапно осмелел и даже решился на шутку.

– Если вставить клинышки здесь и здесь…

И глаза его с длинными девичьими ресницами загорелись весельем.

Она картинно округлила глаза, спросила озадаченно:

– Разве нет таких же у других продавцов?

– Все обошел, нет больше! – нарочито сокрушенно произнес он.

И тогда она поняла, что это шутка, и засмеялась тихим приятным смешком.

– Ловко у тебя это получилось, – похвалила она его. Жена, надменная и кичливая, никогда похвальных слов ему не говорила, и ему было приятно услышать такое из уст незнакомки.

Разговор был закончен, и она уходила. И ему вдруг стало мучительно жалко, что она скроется сейчас в толпе и исчезнет навсегда из его жизни, такая нежная и чуткая, с коротким смешком и доверчивыми глазами. И он, человек женатый, всегда избегавший ухаживаний и всегда брезгливо относившийся к ветреным мужчинам, внезапно набрался храбрости и проговорил торопливо:

– Я здесь проездом, хотелось бы посмотреть на храмы. Не найдется ли у тебя времени пройтись со мной? Я, право, буду вести себя подобающим образом.

– А я и не сомневаюсь, – с улыбкой ответила она, вглядываясь в его лицо. – По тебе сразу видно, что ни на что дурное ты неспособен.

И он ее глазами увидел себя, высокого, светловолосого, в богато вышитой рубашке из тончайшей византийской материи, подпоясанной кожаным поясом с замысловатой пряжкой и узорными бляшками, в узорчатых штанах, заправленных в красные сапоги с загнутыми носками, унизанные жемчугом. И возраст его, почти сорок лет, внушал доверие: не какой-нибудь там шестнадцатилетний юнец, от которого можно ждать всякого!

Они вышли из торговых рядом и направились по улице в сторону видневшихся издали больших куполов Софийского собора.

– Меня зовут Святославом, – представился он, шагая по уложенной жердями мостовой. – Я правлю в Новгорода-Северском, там моя родина, там моя семья, дети…

– И жена, конечно? – игриво взглянув на него, спросила она.

– И жена тоже, – обреченно ответил он и, наверно, впервые пожалел, что несвободен и должен вести себя по отношению к ней сдержанно, как подобает женатому мужчине. – Тебя тоже, конечно, дома ждет муж?