Читаем Юпитер смеётся полностью

Веннер. Конечно. Город Санчен, цитируя китайский Бедекер[5], не лишен привлекательности. Кстати, за последнюю неделю его три раза бомбили. Я пришлю вам оттуда свое фото. Доктор Пауль Веннер на любимом своем дромадере. (Смотрит на часы.) Мне пора!

Друэтт. Могу я что-нибудь для вас сделать?

Веннер. Только проследить, как бы машина не ушла без меня. Мне нужно еще заняться всякой всячиной, а времени для сборов осталось мало.

Друэтт. Я прослежу. Вы будете прелестно выглядеть среди гнилых апельсинов.

Веннер. Благодарю вас.

Друэтт(после паузы). Каждую минуту может начаться дождь… (Снова пауза.) Да. (Медленно выходит в дверь в глубине сцены.)


Веннер остается один. Он подходит к бюро, собирает свои книги и бросает их в чемодан. Слева входит Дженни.


Дженни. Опять звонят, сэр.

Веннер(останавливает ее). Тсс…

Дженни(подходит к Веннеру). До свидания, сэр!


Они пожимают друг другу руки.


Веннер. До свидания, Дженни!


Дженни уходит налево.


Веннер подходит к радиоле, берет пластинку и делает движение, словно хочет ее разбить, но, повинуясь какому-то порыву, ставит пластинку. Минуту он слушает мелодию. Затем идет налево, снимает свой медицинский халат с вешалки и подходит к чемодану лежащему на столе. Вынимает из кармана фотографию Мэри и кладет ее в чемодан, запирает его. Из кармана халата выпадает евангелие, которое ему подарила Мэри. Веннер поднимет его, хочет швырнуть в корзину для бумаг, но останавливается, подходит к вешалке, кладет книгу в карман пальто, затем быстро снимает шляпу, пальто, поднимает чемодан и медленно идет к двери. Радиола продолжает играть.

Спустя минуту слышны приближающиеся раскаты грома.


Занавес.


Конец

Перейти на страницу:

Похожие книги

Любовь и голуби
Любовь и голуби

Великое счастье безвестности – такое, как у Владимира Гуркина, – выпадает редкому творцу: это когда твое собственное имя прикрыто, словно обложкой, названием твоего главного произведения. «Любовь и голуби» знают все, они давно живут отдельно от своего автора – как народная песня. А ведь у Гуркина есть еще и «Плач в пригоршню»: «шедевр русской драматургии – никаких сомнений. Куда хочешь ставь – между Островским и Грибоедовым или Сухово-Кобылиным» (Владимир Меньшов). И вообще Гуркин – «подлинное драматургическое изумление, я давно ждала такого национального, народного театра, безжалостного к истории и милосердного к героям» (Людмила Петрушевская). В этой книге он почти весь – в своих пьесах и в памяти друзей.

Джавид Алакбарли , Евгений Валерьевич Лотош , Владимир Хмелевский , Владимир Павлович Гуркин

Драматургия / Самиздат, сетевая литература / Юмор / Зарубежная драматургия / Пьесы