Читаем Юность под залог полностью

Пока в зал не ворвался Владимир Иванович с Калериной. Он был в своем синем костюме-тройке. На животе его поблескивала серебряная цепочка часов. Она – в кримпленовом платье мышиного цвета с огромными драконами цвета разбавленной воды из-под вареной свеклы, которое было явно чужое, подаренное кем-то: оно сильно стягивало большущий живот Галины, а линия плеч затерялась где-то ближе к локтевым сгибам.

Гаврилов долго думал да размышлял, как бы ему поэффектнее появиться на вечере. И тут, как это обычно случалось, ему в который раз помогла книга. Накануне Владимир Иванович открыл томик А.С. Пушкина и случайно наткнулся на следующие строки из «Евгения Онегина». Он с чувством продекламировал их Калериной, которая сидела рядом, поджав ноги, и вязала очередную шапочку из ровницы.

– Галюнчик! Ты только послушай! Послушай, какая прэлесть! Театр уж полон; ложи блещут; партер и кресла, все кипит... Так, так, взвившись, Занавес шумит... Стан совьет... Ага, ага! И быстрой ножкой ножку бьет... Шедевриално! – бормотал он себе под нос. – Вот! Гляди-ка, Галюнь! Вот! Послушай! Все хлопает. Онегин входит, идет меж кресел по ногам, двойной лорнет скосясь наводит на ложи незнакомых дам... Ну и дальше. Мы так и появимся на банкете! Как Онегин! Позже всех. Хлопнем дверью, передавим всем ноги и сядем на свои места. Все-таки Пушкин – гений! Не зря я внучку в честь его няньки назвал! А, Галюнчик?!

– Ой, да уж ладно тебе, Гаврилов. Ноги ты отдавишь... – проговорила Калерина, невообразимо медленно вывязывая изнаночную петлю.

Владимир Иванович с силой захлопнул после себя дверь, так что гости даже вздрогнули.

– Здравствуйте, товарищи! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук, – громогласно воскликнул Гаврилов, отбивая мелкую дробь по спине своей любимой. – Знакомьтесь, это моя жена, Галина Калерина! Замечательная женщина, настоящий ангел во плоти! – сказал он и потащил «замечательную женщину» к столу отдавливать присутствующим ноги. – А что сидим, как на похоронах? Почему не пьем? А? – И Гаврилов, плюхнувшись напротив своей бывшей жены, которая, стоило ему только войти, заерзала на стуле, покраснела – засуетилась, одним словом. – Садись рядом, Галюнчик, не стесняйся, будь как дома... Выпьем, други мои! – с ходу выдал он.

– За что? – спросила Зинаида, покачивая Аришу на коленях. Гаврилов встал, хотел было предложить присутствующим осушить бокалы за себя, такого неповторимого, милого, наидобрейшего человека, но передумал и выпалил возмущенно:

– Тоже мне! Выпить, что ль, не за что?! Было б чо выпить, а за что – мы всегда найдем! Правда, товарищи? – И «товарищи», бурно поддержав его, сразу как-то расслабились; смущение, неловкость, скованность – все как рукой сняло. – За мир во всем мире! – не задумываясь, провозгласил Гаврилов, маханул рюмку водки и, усевшись на место, принялся с необычайной нежностью обхаживать «умалишенную». – Галюнчик, какой тебе салатик положить? Этот? Вон тот? Сейчас! Может, колбаски хочешь? Да не стесняйся! Тут же все свои!

Что творилось в душе Зинаиды Матвеевны! Она была готова убить этого вихрастого Галюнчика с мутными, отсутствующими глазами и неправильным прикусом, а потом и бывшего мужа.

Гости разделились на небольшие группы по интересам. Семейство Павла Матвеевича (того самого, что провел безвинно восемнадцать лет в лагерях) без зазрения совести тащило со стола все, что можно было стянуть: нарезанную колбасу, ветчину, Виолетта даже умудрилась спереть бутылку водки и, положив ее на дно сумки у ноги, принялась рассказывать о своей тяжелой работе в ДЭЗе.

Семейство Ивана Матвеевича больше налегало на еду – такое впечатление, что все они голодали до этого вечера суток сорок, не меньше.

Геня недовольно бубнил себе под нос:

– Нет! Ну надо же! Надо ж было Мефистофеля позвать! – «Мефистофелем» Аврорин брат всю жизнь звал Владимира Ивановича и вообще всех мужчин, к кому испытывал крайнюю неприязнь.

– Ой, Генечка, ну что ты! Дорогой мой, золотой! Отдыхай! – грудным, красивым голосом сказала Ирина Стеклова, новая его пассия. Ира была высокой симпатичной женщиной, с модной стрижкой, прямым (ото лба) носом. Она любила хорошо одеться, вкусно поесть, никогда не отказывалась выпить, однако, несмотря на свой неумеренный аппетит, Стеклова не производила впечатления толстой или склонной к полноте. Может, потому, что с юности привыкла ходить прямо, втянув в себя живот?.. Она любила посмеяться, любила мужчин. Все у нее были «дорогушами», «солнышками», «золотками». Одним словом, Ирина казалась удивительно легким и веселым человеком. Что на самом деле любила эта женщина и что в действительности она думала о «дорогушах» и «золотках», одному богу да ей было известно.

– А я ведь уже была в этом кафе! – прошептала Аврора на ухо своей подруге Тамаре Кравкиной.

– Да? Когда это? – спросила та, уписывая один за другим кругляшки любимой «любительской» колбасы.