Читаем Итальянская ночь полностью

Это средний российский город, но успешно соединивший в себе градообразующие предприятия и другие виды деятельности, потому здесь довольно благополучная обстановка, пресловутых народных волнений с флагами и плакатами не бывает. Но дело не в этом. Подобные города как один большой многоквартирный дом. В таком доме, хочешь не хочешь, а встретишься с недругами в самых неподходящих местах, так ведь дом-то один на всех.

Пришли развлечься на крестины, а уперлись носами друг в друга! Конечно, сначала в глаза бросается Маймурин, он огромен – что в рост, что вширь удался, полностью лысый, с белесыми глазами и влажными губами, короче говоря, вылитый Шрэк, только не зелененький. Практически не найдешь в городе человека, который отозвался бы о Маймурине положительно, в лучшем случае предпочтут промолчать на его счет или перевести разговор в другое русло.

Киселев пониже и поуже, ему полтинник, как и его недругу Маймурину, правда, второй выглядит значительно старше, но исключительно из-за жировых запасов. В сущности, Киселев человек, не лишенный обаяния, правда, с внешностью номенклатурного работника того незабываемого времени, когда вся власть принадлежала Советам, зато с чувством юмора. Материального благополучия он достиг самостоятельно (знал, как его достигнуть, в отличие от большинства), достиг, работая как вол, чем был горд, но последние несколько месяцев бедняге пришлось несладко, отказало ему и чувство юмора. Виною всему вражда с Маймуриным. Досадно, что так изменчива судьба, пожалуй, это самая неверная и коварная женщина на свете.

Сошлись и разошлись, свирепо сверкнув глазами. А стол один. Но оба сели в разных концах. Если смеялся один, не смеялся второй, если говорил один, второй демонстративно разговаривал с соседом. Да, вели себя как дети, но когда «детки» разменяли по полтиннику, возникает закономерный вопрос: не пора ли им обратиться к психиатру?

Через пару часов Киселев вышел покурить на воздух и задержался, наслаждаясь весенним вечером перед началом лета, застывшим безмолвием и пограничным состоянием воздуха между теплом и ночной свежестью. Сигарета выкурена, а Киселев не рвался в дом под стрекот кондиционеров с искусственной прохладой, в шум и гам, иногда наступают минуты слабости, когда душа просит: я утомилась, дай отдохнуть хоть чуточку. Как назло подгадав или нарочно задавшись целью испортить настроение недругу, появился Маймурин, замер. Нет, все-таки на Киселева наткнулся он невзначай, ибо уголки его губ повело в стороны и немного вниз, получилось кисло-страдальческое выражение. Оба готовы были наговорить друг другу гадостей, да не случилось – появился Арамис. Маймурин с ним не контачил, потому сделал вид, будто кого-то увидел и поспешил к тому человеку.

– Я помешал? – спросил Арамис.

– Ты вовремя, а то здесь случилась бы бойня.

– Вы же вроде были в хороших отношениях, как дошли до такой обоюдной «любви»?

– Ну, этого… так называемого гражданина Маймурина есть за что «любить». К нему не только я дышу неровно. Он, когда работал в ОБЭП, всех подминал, кроме меня. В бизнес лез, в долю. Иначе, как он грозился, нарисует штрафов… – и Киселев взялся ладонью за щеку, вдобавок прищурился, словно у него зуб заболел. – После оплаты на паперть пойдешь. Но эта гнида до сих пор мне мстит.

– Знакомо. И меня пытался подмять.

– Да что ты! И как, удалось ему?

– Щас! На таких умных у меня разработана своя метода, он теперь икает, когда видит меня.

Оба громко расхохотались и заговорили на отвлеченные темы.

С утра она ждала его у входа в клуб, ждала уже два часа в тревоге, прислушиваясь к биению своего сердца, а оно отстукивало: беда, беда с Мальвиной… Но Калерия не принимала беду и не понимала, почему она стряслась с ее дочерью. Этого не должно было быть… А чего – этого? Вопрос она отпихивала от себя, боясь не только ответить, но и предположить, что именно случилось с дочерью в чужой стране. Стоило появиться Баграмяну, Калерия кинулась ему наперерез:

– Извините, Арамис Левонович…

Неожиданно ее оттеснили молодые мальчики, довольно агрессивно настроенные, бесцеремонно и грубо оттащили в сторону, как тряпку.

– Вы напугали меня, – произнес Арамис.

– Простите, – осторожно высвобождаясь, извинилась она, но у мальчиков дури много, держали они ее крепко. Калерия перестала барахтаться. – Не узнаете меня? Однажды нас познакомила Мальвина…

Он соединил брови в одну линию, что, должно быть, означало умственные затраты на воспоминания, а Калерия опустила глаза, не желая видеть ложь. Почему-то всегда становится стыдно, когда человек лжет, не мог Арамис не помнить, кто она, да делать нечего, надо напомнить:

– Я мать Мальвины, она звонила из Турции, просила…

– А… – Ну наконец вспомнил. – Мальвина…

– Вы обещали выслать ей деньги…

– Да-да, обещал… Видите ли, у меня сейчас проблемы… Через недельку-другую зайдите и напомните… я вышлю.

– Но ей сейчас нужны…

– Сейчас ничем не могу помочь.