Читаем Историкум. Мозаика времен полностью

Женщина не шевельнулась. Только вроде ребёнка к себе крепче прижала и глаза ещё шире распахнула. «Изменись!» – опять беззвучно крикнул ей Павел. Куровский перехватил поудобнее винтовку и шагнул к женщине.

– Стой, – сказал ему в спину Павел.

Так тихо, что сам себя едва услышал. Но Куровский обернулся. В его вытянувшейся оскаленной морде уже совсем почти не осталось человеческого. «Я его не остановлю», – тоскливо понял Павел. И задрожавшей рукой поднял винтовку.

– Щенок, – изумлённо прорычал Куровский, с трудом проталкивая человеческие слова сквозь звериную глотку. – Ты на кого пасть открыл?!

Нужно было заскулить и упасть на пол, униженно умоляя о прощении. Тогда Куровский пнул бы его несколько раз по рёбрам, но не стал убивать. Старшие товарищи по стае не убивают зарвавшихся щенков, а только учат их жить.

Они выстрелили одновременно.

* * *

– Асенька, – укоризненно сказал тихий голос, – ну зачем же вы привели его сюда?

– Потому что он меня спас, Игорь Львович.

– Голубушка, милая, да они просто подрались за самку, неужели вы не понимаете? Конфликт между альфой и подчинённым, провокация для изменения иерархии в стае. Обычное дело.

Павел открыл глаза и сейчас же зажмурился от яркого света. Свеча стояла возле его головы. Заскулив, он свернулся клубком, баюкая больную руку.

– Нет, – уверенно ответил женский голос. – Не то.

Павел снова приоткрыл глаза, теперь осторожно – и сразу же узнал её лицо. Так странно, что у неё оказалось самое обычное имя. Ася. Надо же.

– Да почему же не то?

Обладатель второго голоса склонился над Павлом. Седоволосый, тщательно выбритый и очень недовольный старик.

– Вот, поглядите, – добавил он, гневно сверкая глазами и очками, – поглядите хотя бы теперь на его морду!

«На свою посмотри», – хотел огрызнуться Павел. Но, во-первых, не хватило сил, а во-вторых, у старика всё-таки было лицо.

– Потому что сейчас ему больно, – сказала Ася. И от нежности её голоса у Павла горячо дрогнуло сердце. – А так проще. Вы сами говорили.

– Где я? – сипло спросил Павел.

– Асенька, молчите! – торопливо встрял седоволосый.

– Вы в безопасном месте, – ответила Ася. – Не беспокойтесь, мы… я вас перевязала, у вас ранено плечо. Штыком. Ещё пуля, но она только задела голову, ничего страшного.

– А Куровский?

Павел вдруг вспомнил весь сегодняшний день, одним махом. Взволнованно приподнялся, опираясь на локоть, и зарычал от боли.

– Убит. Кажется, – неуверенно ответила девушка. – Лежите спокойно, пожалуйста.

– Это второй? – неприязненно спросил старик.

– Вам тут нельзя оставаться! – Павел, превозмогая дёрганье и нытьё в левом плече, всё-таки поднялся. – Понимаете? Если он убит или ранен, – он сглотнул, представляя, что будет, если выживший Куровский расскажет обо всём, – в любом случае, они пойдут по следу, понимаете? И…

– Какой заботливый, – насмешливо пробурчал старик.

– Мы уйдём на рассвете, – сказала Ася.

– Всё равно ваши сейчас грабят город, – встрял седовласый. – Им не до нас.

Ночью расхныкался ребёнок. Ася долго его успокаивала, сперва бормотала что-то невнятное и ласковое, потом негромко пела. А потом, когда он замолчал, заплакала сама. Очень тихо и горько. Игорь Львович принялся её утешать.

Павел лежал, не шевелясь, чувствуя, что подслушивает чужой, не предназначенный для него разговор, но не знал, куда деться.

– Мы не успели, – шептала Ася, захлёбываясь слезами. – Нас накрыло лавиной. И Алёшу, и Митеньку, и…

– Но вы-то живы, Асенька. И малыш. И ради него вы должны…

– …накрыло и тащит вниз. Я сегодня… знаете, Игорь Львович, я сегодня едва не стала зверем.

– Но ведь едва?

– Знаете, почему удержалась? Испугалась, что не смогу вернуться обратно. Что мне понравится. Потому что сейчас иначе – почти невозможно. Посмотрите вокруг, много осталось людей? Хотя бы из тех, кого мы знали?

– Но ведь ещё остались.

– А зачем? Зачем я не сделала этого раньше? Когда Алёша меня просил. Мы бы ушли вместе. Может, он был бы сейчас жив.

– А может – нет. Асенька, послушайте, ни секунды не жалейте о том, чего сделали, а чего не сделали. Это – прожито. Осталось в прошлом. История. Её не переписывают, а если и переписывают, то получается враньё. Помните, я говорил, что надо делать то, во что веришь?

– Значит, мы верили неправильно. И значит, моя жизнь осталась в прошлом. И ваша. У нас с вами, таких, нет теперь будущего, понимаете? Если в мирное время быть человеком – неудобное чудачество, над которым посмеиваются, то сейчас – это просто опасно для жизни. Я уже погубила тех, кто меня защищал. Теперь мы погибнем сами. Рано или поздно.

– Асенька, послушайте меня. Сейчас, безусловно, тяжёлое время, но оно когда-то закончится. Но если мы с вами изменимся, и все остальные, если не останется ни одного человека, вы понимаете, что наша цивилизация обречена? Новые дети, воспитанные зверьми, никогда не увидят человеческого лица. Они даже не будут знать, что можно жить по-другому. Останутся только инстинкты и законы стаи. Регресс. Обратно в пещерный век, а потом – в дикую стаю. Конец человечества.

– Это недолго, – не выдержал Павел.

Собеседники на другой стороне подвала растерянно замолчали.