Читаем История помнит полностью

Этот поступок Сталина крепко запал в память Нади, и, когда он вернулся в 1917 году из сибирской ссылки, она вскоре вышла за него замуж. Они переехали из Петербурга в Москву. Надежда Сергеевна стала работать в секретариате В.И.Ленина у Л.А.Фотиевой.

Сталин любил свою молодую жену, насколько мог, уделял ей внимание. Однако он был сильно загружен по работе. Она понимала это, постепенно привыкла к сложившемуся образу жизни и старалась быть идеальной женой.

“Она была строга с детьми, непримирима и недоступна. Это было не от сухости души, — как вспоминает дочь Светлана, — а от внутренней требовательности и к нам, и к себе. Я запомнила маму очень красивой, изящной, легко двигающейся ... Она была стройной, упорной и твердой, обладающей какой-то внутренней крепостью и упрямством. Она была очень хороша, красива, так как в ней сочеталась, судя по родителям и их предкам, цыганская, грузинская, украинская и даже немецкая кровь. Поэтому у всех Аллилуевых был южный, несколько экзотический облик лица, черные глаза, ослепительные зубы, смуглая кожа и худощавость”. Что касается Надежды Сергеевны, то у нее в дополнение ко всему этому был правильный овал лица, черные брови, чуть вздернутый нос, мягкие глаза в прямых ресницах.

Надежда Сергеевна, несмотря на семейные дела и работу, была также сильно загружена учебой, партийными поручениями, что отнимало у нее много времени. Она училась в Промышленной академии, на факультете искусственного волокна. Там она познакомилась с Н.С.Хрущевым, который сначала был секретарем их партийной ячейки, а затем секретарем парткома академии.

Позже Надежда Сергеевна познакомила Хрущева со Сталиным, который проникся доверием к шахтерскому парню и приблизил его к себе. Не знал тогда Иосиф Виссарионович, на кого возлагал свои надежды и какой злой неблагодарностью обернется после деятельность Хрущева против него.

Надежда Сергеевна окончила Промакадемию, и казалось, что все должно было идти хорошо. Но в последнее время она стала необыкновенно грустной и раздражительной, что происходило иногда от резкости и невнимательности к ней Сталина, хотя он и любил ее. Все это должно было кончиться взрывом, и он наступил.

По воспоминаниям дочери, “повод был незначительным ... ни на кого не производил впечатления. Вроде и повода не было, всего-навсего небольшая ссора на праздничном банкете в пятнадцатую годовщину Октября. Всего-навсего отец сказал ей: “Эй, ты, пей”. А она крикнула: “Я тебе не эй, ты”. Встала и ушла из-за стола ...”. Вместе с Надеждой Сергеевной вышла тогда Полина Семеновна Жемчужина-Молотова, чтобы не оставлять ее одну. Они обошли несколько раз вокруг Большого Кремлевского дворца, много говорили о перспективах Надежды Сергеевны после окончания академии, отношениях в семье Сталина и т.п. Когда Надежда Сергеевна успокоилась, они разошлись по домам.

А дальше, по словам Светланы Аллилуевой, произошло следующее: “Утром экономка Каролина Васильевна всегда будила маму, спавшую в своей комнате. Отец спал в своей комнате или в кабинете, где находились телефоны. Он и в эту ночь спал там, вернувшись с праздничного банкета ... Комнаты эти были далеко от служебных помещений ...

Экономка приготовила завтрак и пошла будить маму. Трясясь от страха, она прибежала ко мне в детскую и позвала с собой няню. Она ничего не могла говорить ... Мама лежала в крови возле своей тахты. В руке был маленький пистолет “Вальтер”, привезенный когда-то ее братом Павлушей из Берлина. Звук его выстрела был слишком слаб, чтобы могли услышать в доме. Она была уже холодной. Женщины, изнемогая от страха, что сейчас может войти отец, положили тело на постель, привели его в порядок ... и побежали звонить А.С.Енукидзе -начальнику охраны Кремля, П.С.Молотовой и другим.

Скоро все прибежали. Отец спал в своей комнате. Пришли Молотов, Ворошилов, все были потрясены и не могли говорить. Наконец отец вошел в столовую ... “Иосиф, Нади больше нет с нами”, — сказали ему.

... Отец был потрясен случившимся. Он был потрясен потому, что не понимал, за что ему нанесли такой ужасный удар в спину, за что его так наказали. Он спрашивал окружающих: “Разве я не был внимательным, неужели так важно, что не ходил с ней лишний раз в театр. Неужели это важно?” Первые дни он был потрясен. Отца боялись оставлять одного, в таком он был состоянии. Временами на него находила какая-то тоска. Он считал, что мама предала его, шла с оппозицией. Он был разгневан и, когда пришел прощаться на гражданскую панихиду, вдруг оттолкнул гроб от себя и, повернувшись, ушел прочь. И на похороны не пришел. Он ни разу не посетил ее могилу на Новодевичьем. Он не мог. Он считал, что мама ушла от него как личный недруг. И только в последние годы, незадолго до смерти, он стал часто говорить об этом со мной. Он искал вокруг, кто виноват, кто внушил ей эту мысль. Может быть, таким образом он хотел найти своего врага ...”.