Читаем Истории надежды полностью

Лале настоял, чтобы мы с дочерью оставались сидеть, вызвавшись помочь мужчинам убрать со стола. Я слышала, как он на кухне спрашивал обо мне моих мужчин, и обиделась на некоторые их ответы. Мои сыновья сказали ему, что я не такая уж хорошая стряпуха, что их отец более творчески подходит к готовке. Муж сказал, что я неряшлива и что в основном уборкой занимается он. Ладно, в этих словах есть зерно истины. Но больше всего после первого визита Лале к нам мне запомнился его смех. Тогда я впервые услышала, как он смеется, и с того момента он при каждой нашей встрече посмеивался над какими-то пустяками.

Отвозя Лале домой, я сказала ему, что он флиртовал с моей дочерью.

— Она очень хорошенькая! — сразу ответил он и, немного помолчав, добавил: — Ей столько же лет, сколько было Г ите, когда я познакомился с ней.

Теперь все прояснилось. Что-то в моей дочери сильно напомнило Лале о Гите и о проведенных вместе первых годах.

Тот факт, что я познакомила Лале со своей семьей, позволил ему узнать меня лучше, послушать разговоры моих близких, посмеяться над шутками в мой адрес — все это укрепило нашу с ним внутреннюю связь, помогло ему больше доверять мне. Несколько дней спустя это доверие перешло на следующий уровень, когда Тутси подошла к столу, за которым сидели мы с Лале. Как обычно, она держала в зубах теннисный мяч, но, когда на этот раз Лале попытался отобрать его, собака зарычала.

— Противная Тутси, отдай мячик, — легонько стукнув ее по голове, сказал он.

Она снова зарычала. Мы оба удивились. Тутси и Бам-Бам были идеальными товарищами, чей лай раздавался лишь в те минуты, когда под окнами Лале почтальон, доставлявший почту, останавливал свой мотороллер.

Тутси отвернулась от Лале, сделала шажок и положила голову мне на колени, держа в зубах мяч и глядя на меня большими глазами. Я осторожно протянула руку и взялась за теннисный мяч. Она отпустила его и отошла назад. Я бросила мяч через плечо, и малыши помчались вдогонку. Мы с Лале наблюдали за ними, а потом он повернулся ко мне.

— Вы нравитесь моим малышам, вы нравитесь мне, так что можете рассказывать мою историю, — наконец произнес он.

Это незначительное происшествие послужило каким-то триггером для Лале. При следующем моем посещении он приветствовал меня вопросом: «Вы уже закончили книгу обо мне?» Но на этот раз не было продолжения: «Я должен быть с Гитой». Теперь он был полностью поглощен желанием рассказать свою историю до конца.

Он говорил о Гите, о матери, отце и сестре Голди, единственной, кто выжил из их семьи, с безграничным эмоциональным подъемом. Рассказы Лале о пребывании в Освенциме-Биркенау наполняли меня гневом, но я стала замечать дальнейшие изменения в его поведении. Когда он стал рассказывать о своем прошлом более эмоционально, то казалось, что это снимает груз с его плеч и он выглядит более счастливым.

Наши взаимоотношения постепенно трансформировались из отношений объекта с писателем в дружбу. По-прежнему говорил в основном он, а я была призвана слушать. Нелегким делом было подчас вытягивать из него эти истории и сопутствующие им воспоминания. На данном этапе я постоянно знакомилась с дополнительной литературой, уточняла географические названия, имена людей, а также подробности пребывания Лале в Освенциме-Биркенау. Я прекрасно понимала, что иногда память и история идут в ногу, а иногда мучительно расходятся. Воспоминания Лале казались ясными, точными и совпадали с моим расследованием. Было ли это для меня утешением? Нет, это делало его воспоминания еще более ужасными. У этого красивого старика почти не было расхождений между воспоминаниями и историей, слишком часто они шли в ногу. Узнавая что-то новое о жизни Гиты в лагере от других выживших, с которыми меня познакомил Лале, я поняла, почему он хотел рассказывать о времени, проведенном вместе с ней, и не стремился узнать о выпавших на ее долю испытаниях, когда его не было рядом.

По прошествии нескольких месяцев Лале стал приглашать меня сопровождать его на светские мероприятия и в гости к друзьям. Впервые придя с ним на прием, я увидела комнату, в которой с одной стороны стояли мужчины, а с другой — женщины. Едва мы вошли, как присутствующие стали тепло приветствовать Лале, радуясь при виде старого друга. Указав на меня, он громко воскликнул: «Это моя девушка! Дамы, позаботьтесь о ней, а в конце вечера я заберу ее». На радость всем к этому восхитительному мужчине вернулись очарование и остроумие, расточаемые им всю жизнь.

Неужели я стала бы возражать, чтобы меня отослали провести время с дамами? Конечно нет. И вот мне довелось пообщаться с удивительными женщинами, пережившими Холокост и желающими поделиться не только историями своего выживания, но и рассказами о десятилетиях, проведенных вместе с Лале и Гитой в еврейской общине Мельбурна. Как же мне повезло!