Читаем Истории московских улиц полностью

Этот крик воротил силу Полежаеву, он развернул тетрадь. Никогда, говорил он, я не видывал "Сашку" так переписанного и на такой славной бумаге.

Сначала ему было трудно читать, потом, одушевляясь более и более, он громко и живо дочитал поэму до конца. В местах особенно резких государь делал знак рукой министру. Министр закрывал глаза от ужаса.

- Что скажете? - спросил Николай по окончании чтения. - Я положу предел этому разврату, это все еще следы, последние остатки; я их искореню. (Николай I имел в виду заговор декабристов. - В.М.) Какого он поведения?

Министр, разумеется, не знал его поведения, но в нем проснулось что-то человеческое, и он сказал:

- Превосходнейшего поведения, ваше величество.

- Этот отзыв тебя спас, но наказать тебя надобно, для примера другим. Хочешь в военную службу?

Полежаев молчал.

- Я тебе даю военной службой средство очиститься. Что ж, хочешь?

- Я должен повиноваться, - отвечал Полежаев.

Государь подошел к нему, положил руку на плечо и, сказав: - От тебя зависит твоя судьба: если я забуду, ты можешь мне писать, - поцеловал его в лоб.

Я десять раз заставлял Полежаева повторить рассказ о поцелуе - так он мне казался невероятным. Полежаев клялся, что это правда".

В тот же день, 28 июля, Полежаев был отправлен в полк со следующим предписанием командиру полка:

"Государь Император Высочайше повелеть соизволил уволенного из студентов с чинами 12 класса Александра Полежаева определить унтер-офицером в Бутырский пехотный полк, иметь его под самым строгим надзором и о поведении его ежемесячно доносить начальнику Главного штаба Его величества".

Для Полежаева началась солдатская, полная ограничений и унижений человеческого достоинства жизнь.

Правда, он считался не просто солдатом, а "разжалованным в сие звание за проступки из офицеров", и это давало ему некоторые поблажки со стороны начальства, которое, как и он сам, полагало, что в скором времени последует его производство в офицеры, поскольку вина его в их глазах была весьма незначительна. В феврале 1827 года был опубликован указ Сената об освобождении Полежаева из податного сословия, официальном присвоении звания действительного студента, чина и личного дворянства. С этим указом Полежаев связывал свои надежды на производство в офицеры, но никаких распоряжений из Главного штаба не последовало.

Через год после определения в военную службу Полежаев пишет письма царю, воспользовавшись его собственным разрешением. Полежаев писал, что раскаивается "в прежних шалостях", просит милости, так как "не в силах переносить трудов военной службы". Ответа на письма он не получил и, полагая, что их задерживают то ли его непосредственное начальство, то ли в Третьем отделении и потому они не доходят до царя, бежит из полка, чтобы добраться до Петербурга и "пасть к ногам государя", как он объяснял потом на следствии. Но семь дней спустя, засомневавшись в успехе своего предприятия, Полежаев возвращается в полк.

Его судили за самовольную отлучку. Дело отсылают царю, и тот накладывает резолюцию: "С лишением личного дворянства и без выслуги". Это было крушением всех надежд: теперь Полежаев лишался возможности, получив офицерский чин, выйти в отставку, солдатчина становилась для него пожизненным наказанием, а с лишением личного дворянства он утрачивал защиту от телесного наказания шпицрутенами и от фельдфебельских и офицерских кулаков.

В начале 1828 года за перебранку с оскорбившим его фельдфебелем Полежаев попал на гауптвахту. Неожиданно его положение осложнилось тем, что при следствии о раскрытом в Московском университете "злоумышленном" тайном обществе братьев Критских, которое среди прочих замыслов "умышляло на жизнь государя", один из его членов показал, что найденное у него стихотворение "возмутительного" содержания он получил от "бывшего студента Полежаева".

Дело Полежаева приобрело новый оборот. По рапорту о прикосновенности Полежаева к кружку Критских Николай I распорядился: "Узнать, когда стихи сочинены и читаны, если до определения его на военную службу, то не подвергать его дальнейшей ответственности, буде же после, то предать суду".

С гауптвахты Полежаева перевели в тюрьму, заковали в кандалы.

В поэме "Узник" Полежаев описывает эту тюрьму. Она находилась во дворе Спасских казарм на Сухаревке, возле Странноприимного дома графа Шереметева. Казармы сохранились до настоящего времени (и мы их увидим в нашем дальнейшем путешествии по Троицкой дороге), подвал под одноэтажной гауптвахтой, где была тюрьма, засыпан в начале нашего века.

Вот это описание:

В ней сырость вечная и тьма,

И проблеск солнечных лучей

Сквозь окна слабо светит в ней;

Растреснутый кирпичный свод

Едва-едва не упадет

И не обрушится на пол,

Который снизу, как Эол,

Тлетворным воздухом несет

И с самой вечности гниет...

В тюрьме жертв на пять или шесть

Ряд малых нар у печки есть,

И десять удалых голов,

[Властей] решительных врагов,

На малых нарах тех сидят,

И кандалы на них гремят...