Она выглядит сейчас такой серьезной, слишком серьезной, у нее даже сделался какой-то отчаявшийся вид. И я делаю то, что и всегда, когда мне надо отвлечь ее от тягостных мыслей, – поддразниваю ее, на сей раз с помощью нашей излюбленной фразы из кино:

– Я знаю.

Когда ее сумрачных глаз касается улыбка, я понимаю, что сделал правильный выбор. И, протянув руки, сажаю ее себе на колени, наслаждаясь прикосновением ее тела к моему. Опустив глаза, я провожу пальцем по «обетному» кольцу, которое я ей подарил, и вспоминаю обет, данный мной в тот день, вспоминаю убежденность и дрожь в моем голосе, когда я произносил те судьбоносные слова, и у меня теснит грудь.

– Знаешь, – говорит она, и я поднимаю взгляд и снова смотрю ей в глаза, – ты сказал, что если я когда-нибудь предположу, какой обет ты дал, то ты скажешь мне, в чем именно он состоял. Думаю, я поняла, что это был за обет.

Я поднимаю одну бровь.

– В самом деле?

Она кивает.

– Ты дал обет приносить мне завтрак в постель до конца моих дней.

Я фыркаю.

– Это вряд ли. По утрам ты похожа на гремлина.

Ее лицо озаряет улыбка – первая за целую вечность.

– Я просто напоминаю гремлина. – Она смеется над своей шуткой, и я тоже смеюсь. Это так здорово – снова видеть, как она улыбается.

– А, знаю, – говорит она, сделав вид, будто обдумывает альтернативы. – Ты пообещал отдавать мне победу в каждом споре?

От этого абсурдного предположения я хохочу во все горло. Она обожает спорить со мной. И вряд ли ей действительно хочется, чтобы я просто сложил оружие и сдался без боя.

– Ну уж нет.

Она моргает.

– Ты когда-нибудь скажешь мне, в чем состоял твой обет?

Она не готова услышать, какой обет я дал, когда еще не знал, полюбит ли она меня. И вместо того, чтобы ответить, я шучу:

– Ну и в чем тут веселье?

Она легко толкает меня кулаком в плечо.

– Когда-нибудь я это из тебя вытащу. – И проводит ладонью по щетине на моем лице. – Ведь на то, чтобы угадать, у меня есть целая вечность, приятель.

Внезапно во мне вспыхивает пламя.

– Я люблю тебя. – Я наклоняюсь и легко касаюсь губами ее губ – раз, другой. Но Грейс явно хочется не этого. Ее ресницы трепещут, она берет мою голову в ладони и требует от меня всего, что у меня есть. Мое дыхание. Мое сердце. Мою душу.

Когда мы оба начинаем задыхаться, я отклоняюсь и смотрю в ее ласковые карие глаза. Я мог бы утонуть в их глубине.

– Я люблю тебя, – снова говорю я ей.

– Я знаю, – подразнивает она, повторив то, что чуть раньше сказал ей я.

– Мой нахальный язык когда-нибудь сведет меня в могилу, – шепчу я, целую ее снова, и в моей голове начинают крутиться мысли о том, как я поднимаю ее и несу на свою кровать. Но она напрягается, и я понимаю, что мое неосторожное замечание о могиле напомнило ей, напомнило нам обоим о том, что мы потеряли и что еще можем потерять. Мое сердце едва не останавливается, когда я вижу слезы в ее глазах.

– Прости, – шепчу я.

Она быстро качает головой, будто давая понять, что мне не стоит корить себя за промах, но этому не бывать. Она закусывает губу, ее подбородок дрожит от сдерживаемой муки, и мне хочется кусать себе локти за то, что, когда она рядом, я сначала говорю, а думаю только потом.

– Малыш, все будет хорошо, – говорю я ей, чувствуя, как все в моем теле превращается в жидкость. Кости, артерии, мышцы – все растворяется, и остается то, чем я был бы без Грейс. Пустой кровоточащей оболочкой.

– Что я могу сделать? – спрашиваю я. – Что тебе нужно…

Она заставляет меня замолчать, приложив к моим губам свои тонкие холодные пальцы.

– Лука умер напрасно. Нога Флинта, сердце Джексона, все… Все это было зря, Хадсон, – шепчет она.

Я опять прижимаю ее к себе, держу в объятиях, пока ее терзают воспоминания о том, что мы пережили, и чувствую, как ее дрожь передается мне, потому что знаю, что у меня больше нет оправданий.

И, обнимая девушку, которую я люблю, – девушку, ради спасения которой я готов на все, – я понимаю, что мое время вышло. И на меня обрушивается та холодная жестокая правда, от которой я старался отгородиться весь последний час.

Все это моя вина.

Все. Все муки, все смерти, вся боль, которую Грейс и остальные испытали на острове, – все это моя вина.

Потому что я был эгоистом. Потому что я не хотел отказываться от нее. Потому что я был слаб.

Я всю жизнь бежал от той судьбы, которую выбрал для меня отец, но теперь мне ясно – выбора у меня нет. Эта судьба настигнет меня, хочу я того или нет, ее не избежать. Второй раз мне это не удастся, ведь сейчас на кону стоит счастье Грейс.

И, когда я наконец покоряюсь своей судьбе, мне становится страшно, что это разрушит все.

Глава 1. Иногда две правильности вместе дают одну очень большую неправильность

Мне бы хотелось находиться где угодно, но только не здесь.

Где угодно, только не в середине этой чересчур холодной комнаты, в которой пахнет болью, страданием и антисептиком. Я быстро улыбаюсь Хадсону, затем поворачиваюсь к остальным.