Читаем Исповедь монаха полностью

Если все это так, тогда нет ничего странного, что Аделаис из кожи вон лезет, чтобы помочь Хэлвину выполнить свой обет, а затем поскорее спровадить их со двора, и прилагает все силы, стараясь оградить монахов от праздного любопытства и чьих бы то ни было вопросов, не исключая даже священника элфордской церкви. Теперь понятно, почему она с такой настойчивостью требует от них с Хэлвином заверений, что они никому не проговорятся и не назовут имя Бертрады. Понятно, почему она так гнала лошадей, чтобы успеть в Элфорд до их прихода. И не приходится удивляться, продолжал размышлять Кадфаэль, что, куда ни повернись, Аделаис всегда оказывается между незваными гостями из Шрусбери и всеми остальными. Они с Хэлвином живут там, куда она их поместила, именно ее верные слуги, а не слуги сына кормят и поят их. Трудно винить Аделаис за все эти объяснимые в ее положении предосторожности.

Завтра же отправляемся домой, решил Кадфаэль, а если Хэлвин после бессонной ночи не сможет долго идти, найдем поблизости какое-нибудь пристанище и он передохнет там до утра. Но мы должны уйти, чтобы эта несчастная наконец успокоилась.

Когда Одемар пошел к матери, юноша, приехавший вместе с ним, не сдвинулся с места, а перекинув плащ своего господина через плечо, стоял и с некоторым удивлением смотрел ему вслед. Голова паренька была непокрыта и волосы на фоне черного плаща казались просто соломенными. Через годик-другой мальчишеская неловкость и угловатость сменятся уверенной мужественностью, мускулы нальются силой, но пока об этом можно только догадываться. Когда Одемар закрыл за собой дверь, юноша перевел свои синие глаза на Кадфаэля, с детской непосредственностью оглядел его с головы до ног, а потом не спеша направился к дому Одемара.

«Наверное, это и есть тот самый Росселин, о котором говорила Аделаис», — мелькнуло в голове у Кадфаэля. Если судить по внешности, не похоже, чтобы он принадлежал к роду де Клари, однако то, что он не слуга, тоже сразу видно. Скорее всего, сын какого-нибудь вассала, пославшего его к своему господину, чтобы тот научил мальчика владеть оружием. Кроме того, прежде чем отправиться в большой мир, любому юноше полезно сначала получить опыт светской жизни и улучшить свои манеры, живя в доме такого мудрого и могущественного правителя, как лорд Одемар де Клари. У него, наверное, помимо Росселина есть еще такие воспитанники.

К вечеру заметно похолодало, задул ледяной ветер, пошел мелкий дождь со снегом. До вечерни оставалось не так много времени. Кадфаэль поежился и заторопился к Хэлвину. Тот уже проснулся и лежал в сосредоточенном молчании, ожидая, когда он сможет до конца исполнить данный им обет.

Аделаис обо всем позаботилась. Никто не нарушал их одиночества, никто не лез с расспросами и не допытывался, зачем они здесь. Перед вечерней Люк принес им поесть, а после окончания службы все вышли из церкви и оставили их одних. Вряд ли они действительно кого-нибудь интересовали. Слуги давно привыкли к постоянному потоку самых разнообразных гостей со всякого рода просьбами и нуждами, поэтому намерение двух бенедиктинцев провести ночь в церкви никого не удивило. Если монахи из аббатства святых Петра и Павла желают молиться до утра в церкви святого Петра — что ж тут странного или необычного? Тем более, что это их личное дело и никого другого не касается.

Итак, Хэлвин добился того, чего хотел. Он категорически отверг предложение Кадфаэля постелить под ноги плащ или хотя бы надеть его на себя (в церкви стоял пронизывающий холод). Он собирался испить полную чашу страданий за свои грехи. Кадфаэль помог Хэлвину опуститься на колени перед усыпальницей и пристроился чуть в сторонке, оставляя его одного с Бертрадой и всевышним, который, должно быть, с состраданием глядел сейчас из поднебесья на своего преданного покорного слугу.

Ночь длилась бесконечно. Лампада на алтаре если и не согревала воздух, то освещала душу ярким маленьким огоньком, мерцающим в кромешной тьме. Час за часом проходил в молчании, в воздухе висело неизъяснимое напряжение, создаваемое тяжелым дыханием Хэлвина и безостановочным движением его губ. Слов не было слышно, они, как бы это сказать, — ощущались. Где он черпал эти слова, обращенные к своей возлюбленной Бертраде, неизвестно, но поток их не иссякал ни на минуту. Неукротимая воля и фанатичное стремление исполнить обещанное помогли Хэлвину продержаться до утра, не обращая внимание на жестокие боли в ногах, которые начали мучить его еще до наступления полуночи.