Читаем Исповедь монаха полностью

— Один из них был калека и передвигался на костылях, он сказал, что когда-то давно, еще до принятия обета, служил в твоем доме. Оказалось, он даже помнит отца Вулфнота. Я подумал, что они обязательно зайдут к тебе засвидетельствовать свое почтение. Я не ошибся?

Аделаис не ответила на его вопрос, а задумчиво глядя в пространство, словно мысли ее витали где-то далеко, рассеянно обронила:

— Помнится, у меня действительно работал письмоводителем некий юноша, ставший впоследствии монахом в Шрусбери. Он приходил по церковной надобности?

— В том-то и дело, что нет. Он сказал, что после своего чудесного исцеления, заглянув в глаза смерти, решил подготовиться к последнему часу и отдать все свои долги заранее. Когда мы встретились, они стояли возле усыпальницы отца твоего супруга. Им почему-то показалось, что одна благородная девица из рода де Клари была похоронена здесь восемнадцать лет назад. Тот, что на костылях, хотел провести ночь в молитвах на ее могиле.

— Какое странное заблуждение. Не сомневаюсь, ты его развеял, — с тем же вежливым безразличием откликнулась Аделаис.

— Да, разумеется, я сказал молодому монаху, что он ошибается. Конечно, меня здесь тогда не было, но со слов отца Вулфнота я знаю, что усыпальница не открывалась десятки лет. Еще я сказал ему, что семейный склеп де Клари находится в Элфорде.

— Для человека на костылях это было бы тяжелое, почти непосильное странствие, — словно размышляя вслух, промолвила Аделаис. — От всего сердца надеюсь, он не собирается пускаться в него.

— Увы, госпожа, боюсь, он полон решимости. Братья отказались от моего предложения переночевать у меня и тронулись в путь не медля ни минуты. Я видел, что, дойдя до главной дороги, они повернули на восток. Молодой монах сказал: «Несомненно, она в Элфорде. Я найду ее». Ты права, госпожа, путешествие ему предстоит многотрудное, но верю, он дойдет. Не слабая плоть, а необоримая сила духа поддержит и приведет его туда. — Пользуясь простотой и непринужденностью своих отношений с Аделаис, священник спросил ее напрямик: — Он найдет в Элфорде ту, кого ищет?

— Вполне, вполне возможно, — ответствовала она с полной безмятежностью. — Восемнадцать лет — длинный срок, разве я могу знать кого он имеет в виду? Да и семья была тогда намного больше: двоюродная, троюродная родня, некоторые из них по тем или иным причинам оказались лишены наследства. Всех и не упомнишь. Мой покойный супруг, разумеется, точно знал, кто кому кем приходится, ведь он был главой семьи. А в его отсутствие обо всем и обо всех приходилось заботиться мне.

Они остановились у церковной ограды. Священник поднял голову. Серые тяжелые облака низко висели над землей.

— Похоже, опять снег пойдет, — заметил он и вдруг, как нельзя более непоследовательно добавил: — Это же надо — восемнадцать лет… Должно статься, в свое время калека-монах питал к одной из этих молоденьких кузин весьма нежные чувства, а ее неожиданная смерть явилась для него гораздо большим ударом, чем он склонен теперь признавать.

— Все может быть, — сдержанно ответила Аделаис, накинула на голову капюшон, спасаясь от жгучих уколов редких снежинок, и сделала шаг к калитке. — прощай, святой отец.

— Я помолюсь за него, — сказал священник. Будем — надеяться, паломничество принесет долгожданное облегчение его душе.

— Непременно помолись, — не оборачиваясь отозвалась Аделаис. — А еще помолись за меня и за всех женщин из рода де Клари — да простятся нам в смертный час грехи наши.

Лежа на сеновале в сарае королевского лесничего Ченетского леса, Кадфаэль прислушивался к подозрительно ровному и размеренному дыханию Хэлвина. Это была их вторая ночь после Гэльса. Первую они провели в стоящем на отшибе домике батрака, который жил со своей женой невдалеке от деревушки Уэстон. Вчерашний день был длинным и трудным, поэтому монахи обрадовались. завидев на опушке дом лесничего, и рано улеглись спать. По настоянию Хэлвина они шли почти до самой темноты, пока он был еще в состоянии двигаться. Кадфаэль уже заметил, что благодатный животворный сон обычно легко приходит к Хэлвину, принося успокоение его наболевшему сердцу. Наутро он всегда просыпался бодрым и освеженным. Воистину неисповедимы пути господни в облегчении душевных мук бедных грешников.

Было еще совсем темно. Рассвет наступит не раньше чем через час. Из угла, где спал Хэлвин, не доносилось ни шороха, и Кадфаэль был этому рад, хотя и догадывался, что тот проснулся. Хэлвину пойдут на пользу даже несколько лишних минут отдыха.

— Кадфаэль, ты спишь? — шепотом спросил Хэлвин.

— Нет, — так же тихо отозвался Кадфаэль.

— Ты никогда ни о чем меня не расспрашивал. Ну, о том, что я сделал. И о ней тоже…

— В этом нет никакой надобности, — сказал Кадфаэль. — Захочешь — сам расскажешь.