Мою подругу и меня это не устраивало. Мы не желали оставаться в подчинении у госпожи Дюнуайе; моя возлюбленная была слишком несчастной с матерью, чтобы принуждать меня разделить с ней эту участь. Наш юный возраст лишал нас возможности сочетаться браком без согласия родителей, которые нам бы его не дали; мы решили без этого обойтись и стали готовиться к побегу. Похищение было довольно безрассудной затеей в таком городе как Гаага, где ничего нельзя утаить, где все шпионят друг за другом, как в наших самых убогих провинциальных городках.

Однако я надеялся довести дело до конца; все было готово, и мы собирались уехать; я страстно любил мадемуазель Дюнуайе, но накануне нашего избавления опрометчиво показал свою радость.

XLVI

Мы находились в красивом саду в окрестности города, где я часто гулял с этими дамами; был дивный вечер. Голландия — страна цветов, и нас окутывал восхитительный аромат; мне хотелось весь вечер сочинять стихи и говорить только стихами — с моих уст срывались рифмованные созвучия. Госпожа Дюнуайе усмотрела во мне нечто необычное и сказала мне об этом:

«Что с вами, господин Аруэ? Сегодня вечером вы сияете».

«Не знаю, сударыня, я просто счастлив, очень счастлив. Эта чудесная ночь, розы, нарциссы, тюльпаны, люди, которые меня окружают… У меня не хватает слов… Простите».

Мать моей возлюбленной была хитрой бестией. Она взглянула на свою дочь и увидела на ее лице отражение моей радости. В душу госпожи Дюнуайе закралось подозрение.

«Что происходит с этой парочкой? — подумала она. — Понаблюдаем хорошенько и посмотрим, что будет дальше».

В самом деле, с этого мгновения дама не спускала с нас глаз. Это нисколько нас не смущало, и мы продолжали переглядываться, переговариваться и обмениваться обещаниями; некоторые из них были слишком красноречивыми, чтобы не подтвердить подозрения нашего бдительного стража.

Она встала, собираясь уйти; гостей было много, и каждый подходил к тому, кто был ему приятен; нетрудно догадаться, кому я подал руку. Госпожа Дюнуайе не возражала и, казалось, даже не придала этому значения, но она пошла за нами и стала подслушивать.

«Какое счастье, мадемуазель!» — говорил я в полной уверенности, что нас никто не слышит.

Девушка в ответ только вздохнула.

«Стало быть, завтра! Вы будете готовы, не так ли?»

«Да, не беспокойтесь».

Эти нерешительно произнесенные слова доходили скорее до моего сердца, нежели до слуха.

«Место встречи то же: у входа в Тампль, я не забыл. Карета будет ждать в переулке, нам останется лишь сесть в нее, и вашим мучениям придет конец; мы уже никогда не расстанемся».

«Да, господин Аруэ, но стану ли я вашей женой?»

«Вы сомневаетесь? Это прозвучало бы для меня как оскорбление, как недоверие. Да, вы станете моей женой перед людьми, как уже являетесь ею перед Богом и моей совестью».

Мы начали строить радужные планы и погрузились в бесконечно сладостные грезы о будущем. Нам предстояло жить в Англии — эта страна нравилась и мадемуазель Дюнуайе, и мне. Моя богиня стала бы католичкой, и не потому, что я на этом настаивал или она окончательно пришла к такому убеждению, а лишь бы не разделять с матерью ее веру, чтобы никогда больше не встречаться с ней ни на этом, ни на том свете.

Вы понимаете, какое впечатление произвели эти славные речи на нашу слушательницу. Влюбленные неосмотрительны, особенно в таком возрасте. Мы были поглощены друг другом и даже не потрудились повернуть голову. Мы забыли, что на свете существуют другие люди, кроме нас двоих. Нам предстояло дорого заплатить за свое легкомыслие!

Госпожа Дюнуайе не показала своих чувств. Все вернулись в дом ужинать. Хозяйка была столь же веселой и любезной, как обычно. Гости разошлись очень поздно; госпожа Дюнуайе почтила меня особым вниманием и чрезвычайно долго со мной беседовала. Она расспрашивала о моей семье, о намерениях отца относительно меня, о причине нашей размолвки и вероятности того, что я заслужу прощение.

«Господи, сударыня! — отвечал я. — Это нелегко будет уладить; отец хочет сделать из меня стряпчего, а моя душа расположена только к поэзии, к которой он питает глубокое презрение. Я не собираюсь уступать, и он тоже; одному Богу известно, во что все это выльется».

«Как! Ваш отец не уступит, вы уверены?»

«Во всяком случае он долго будет стоять на своем и смягчится разве что после бесконечных уговоров и препирательств».

«Простите меня за бестактность: единственным оправданием этого является участие, которое я в вас принимаю.

Не могу ли я что-нибудь для вас сделать? У меня есть влиятельные друзья, хотя в это трудно поверить. Я была бы рада вам помочь и способствовать тому, чтобы в моей стране появился еще один великий поэт».

«Увы, сударыня, стану ли я великим поэтом? Не знаю. Одно я знаю несомненно: из меня получился бы скверный стряпчий».

«У вас превосходные способности к поэзии: немыслимо, чтобы вы не преуспели на этом поприще. В любом случае используйте меня и помните, что я всецело к вашим услугам».