Наевшись, напившись и наговорившись на берегу ручья, мы двинулись в путь и принялись блуждать по лесу. Наконец мы добрались до прелестного дома, некогда построенного Лангле и проданного после его смерти одному богатому англичанину, проводившему в его стенах всего лишь неделю в год. Однако хозяин содержал свои владения в полном порядке. Они были окружены великолепнейшим садом, где росло невообразимое множество цветов. Люди приезжали из Парижа и Версаля, чтобы полюбоваться на эту красоту, и привозили отсюда растения, которые садовник продавал чрезвычайно дорого.

Я предложила войти в этот дом, на что мои спутники дали согласие. Мы отдохнули в беседке из роз, и нас угостили превосходными сливками. Поразительно, сколько может съесть человек за день во время прогулки!

Мы провели там около часа и все осмотрели; затем явились трое роскошно одетых незнакомцев и тоже попросили разрешения осмотреть дом. Увидев этих людей, Формой вскрикнул от удивления.

— Кузен! — воскликнул он. — Вы позволите, сударыня?

И он бросился к какому-то тучному, обливавшемуся потом мужчине, который протягивал ему руку:

— Бедняга Формой, я ищу тебя повсюду, с тех пор как оказался в Париже. Мне говорили, что ты в отъезде.

Больше мы ничего не услышали: они ушли. Четверть часа спустя сторож передал извинения от нашего вертопраха: кузен забрал его с собой.

И вот мы с Ларнажем остались одни; нам предстояло вернуться в Виль-д’Авре, сесть в мою карету и уехать.

XLIV

Ларнаж был рад нашему одиночеству; он видел меня с самого утра, и к нему отчасти вернулась смелость. Сначала он шел рядом со мной молча, но не потому, что боялся меня, а потому, что хотел сказать мне слишком много и не знал, с чего начать; я ждала, когда он заговорит. Мой друг решил, что лучше всего начать с воспоминаний:

— Ах, сударыня, каким прекрасным было небо в Дампьере, как сияли звезды, как благоухали ночи, до чего красивой и нежной была мадемуазель де Шамрон и как я ее любил!

Сделав первый шаг, Ларнаж вновь обрел дар речи и стал красноречивым, предупредительным и убедительным; он был очаровательным, ну а я, я совсем не знаю или, точнее, прекрасно знаю, что за этим последовало. Я почувствовала, что люблю этого беднягу, призналась ему в любви и сделала его самым счастливым человеком на свете. Он был удовлетворен этим признанием и больше ничего не просил.

Я обещала все рассказать: к счастью, перо сейчас в руках Вьяра. Трудно было бы рассказать об этом дне моей юной родственнице; надеюсь, она этого не прочтет. После моих признаний некоторые недовольные водрузят мне на голову терновый венец; другие люди, понимающие все, поймут и меня тоже и простят странные слабости человеческой природы, которые проистекают от неискушенной фантазии, жаждущей учиться скорее на дурных, нежели на хороших примерах. Они учтут воодушевление и головокружение, легко объяснимые в моем тогдашнем возрасте, сделают скидку на окружавшее меня общество и, наконец, на эпоху, в которую я жила. Если бы я писала эти мемуары лет тридцать тому назад, мне не стоило бы оправдываться, но другие времена — другие нравы; другой король — другой двор. Не говоря уж о будущем, которое, возможно, будет еще более жестоким!

Однако вернемся к тому памятному дню.

Ларнаж простился со мной у окраины селения; он был чрезвычайно счастлив и не смел даже подумать, что существует еще большее блаженство. Я обещала снова с ним встретиться. Возможно, меня немного удивляла его сдержанность; возможно, я предпочла бы более пылкое, менее стыдливое чувство, но тоже была очень рада, страстно влюблена и полна пренебрежения ко всему, что не имело отношения к этой любви.

Наше возвращение было поистине восхитительно; я помнила каждое слово, каждое движение моего робкого возлюбленного, и это воспоминание, подобно надежде, служило мне опорой. Я строила дивные, воздушные замки; моя жизнь обещала стать более радостной, более приятной, более полной; мне предстояло думать о Ларнаже, видеть, слышать и слушать его, и это казалось счастьем. Как видите, я была еще совсем молодой, весьма далекой от духа своего времени или, как говорила порой г-жа де Тансен, настоящей провинциалкой.

Я вернулась домой с наступлением темноты. Горничная ждала меня внизу; она доложила, что г-жа де Парабер уже два часа сидит в моем кабинете и не желает уезжать, не повидавшись со мной. Услышав это, я упала с неба на землю, однако поспешила к маркизе.

Увидев меня, она вскрикнула:

— Наконец-то!.. Я приехала за вами.

— За мной!.. Зачем?

— Мы поедем ужинать.

— Это невозможно. Я устала и хочу лечь. Я провела весь день за городом и должна поспать.

— Как! За городом, совсем одна?

— Да, совсем одна.

— В этом наряде?.. Маркиза, вы шутите и скрываете от меня какую-то любовную интрижку.