Теперь ее держали на расстоянии, словно гувернантку низкого происхождения; ее третировали отвратительным образом, унижали и мучили, а затем дали понять, что она обретет покой в тот день, когда подчинится желаниям родственников.

Эта необычная девушка была слабой и сильной одновременно. Она не сдавалась и стояла на своем. Господа де Виши упорствовали, и она тоже упорствовала; то была борьба, в которой никто не желал уступать, и ей суждено было закончиться уходом Жюли, когда я приехала в Шамрон. Сирота твердо решила удалиться в монастырь со своей рентой в триста франков, считая, что это лучше, чем продолжать влачить подобное существование.

VII

Когда, как уже было сказано, я приехала в Шамрон, струна была натянута так сильно, что она непременно должна была лопнуть. Мне представили мадемуазель де Леспинас после того, как наедине рассказали мне ее историю и взяли с меня обещание пустить в ход мой жизненный опыт, чтобы побудить ее принять нужное решение.

Облик Жюли меня поразил: она не была красива, ее сильно обезобразила оспа, но в ней чувствовалось неизъяснимое обаяние, которое завораживало и перед которым нельзя было устоять.

Теперь, коль скоро я заговорила о мадемуазель де Леспинас и пишу ее историю беспристрастно, я вынуждена признать, что в девушке было много хорошего, она восхитительно умела держаться, и, возможно, я допустила по отношению к ней массу несправедливостей. Эти несправедливости проистекали от ревности: я ревновала своих друзей к Жюли — мне казалось, что они предпочитали ее моему обществу, и ревновала ее к моим друзьям — мне казалось, что она бросала меня ради них. Вот единственная причина того, что произошло. Я всегда была высокомерной и властной; увечье усугубило мои недостатки и сделало мой характер весьма неуживчивым, я это признаю. Сегодня, по прошествии времени, я лучше представляю себе, как все было, отбрасываю все притязания и понимаю других. Стоя одной ногой в могиле, я испытываю потребность оглянуться назад, возможно, простить былые обиды, и, безусловно, разобраться в своей душе и в своем прошлом.

Если кому-нибудь суждено прочесть мою книгу — я бы этого не допустила, ни за что не допустила бы этого при моей жизни, — то после моей смерти люди сумеют меня узнать. К тому же за оставшееся мне время я могу измениться! Теперь, когда я изложила свое кредо, мне стало легче, и я готова завершить рассказ о мадемуазель де Леспинас; я доведу его до конца без перерывов и буду уделять себе внимание лишь в те моменты, когда мне доведется выйти на сцену. Мои собственные похождения мало что значат; я вела такую же жизнь, как и другие женщины моего времени; интерес представляют мои друзья и люди, с которыми я встречалась, а также события, происходившие вокруг меня.

Я была и до сих пор остаюсь душой общества. Ко мне приезжают, потому что это в моде; надо посмотреть на Слепую, подругу Вольтера, у которой собираются остроумцы и философы, старуху, которая никак не умрет и принимает в своем доме весь двор и город, ту, что видела Людовика XIV, встречалась с господином регентом и с кем вы пожелаете. Эта эпоха столь легковесна, что большего ей и не надо. Бараны Панурга никогда еще не были так кстати.

Желая угодить г-ну и г-же де Виши, с которыми мне хотелось быть в мире, тем более, что я находилась в их доме, а также потому, что меня тянуло к мадемуазель де Леспинас, я уделяла девушке много внимания. Каждое утро Жюли приходила ко мне в комнату предложить свои услуги; она читала мне вслух и писала под мою диктовку; слепота, начинавшая тогда усиливаться, уже не позволяла мне самой делать то, в чем я нуждалась. Девушка окружала меня необычайной заботой и вниманием; она целовала и ласкала меня как ребенка.

— Ах, сударыня, позвольте мне вас любить, — говорила она, — мне некого любить на этом свете.

— А как же госпожа де Виши?.. А дети?..

— Госпожа де Виши меня ненавидит, и дети тоже, ведь она на них влияет. Ах, сударыня, лучше бы моя бедная матушка отпустила меня в монастырь, как я хотела.

— Право, мадемуазель, было бы жаль, если бы вы стали монахиней.

— Сударыня, я была бы там гораздо счастливее, не сомневайтесь. Я не создана для мирской жизни, и меня ждут здесь одни лишь огорчения.

— Мадемуазель, не надо говорить столь откровенно о вашей матушке, вы еще больше настроите против себя госпожу де Виши. Именно этого она боится.

— Я говорю о матушке только с вами, сударыня, ибо мне кажется, что я снова говорю с ней; вы мне ее напоминаете.

Всякий раз, будучи наедине, мы вели одни и те же разговоры, и в конце концов Жюли решила поделиться со мной своим планом побега, отложенным исключительно из-за удовольствия, которое доставляли ей наши встречи.

— Как только вы уедете, сударыня, я удалюсь в лионский монастырь урсулинок. Там согласны меня принять — вот письма. Возможно, я не скоро приму постриг, но буду избавлена там от забот и гонений; меня больше не станут бояться, и я как бы умру.

— Бедная девочка! Это важное решение. Не поискать ли вам занятие получше?

— Куда же, по-вашему, мне податься?