Врача не пришлось упрашивать. Было еще достаточно темно, для того чтобы впустить его в парк, не привлекая внимания слуг; к тому же все они были деревенскими жителями, довольно недалекими и неспособными заподозрить то, что от них скрывали.

Когда доктора провели к молодому герцогу, он быстро понял, что произошло. Обследовав рану, он объявил ее опасной, но отказался вынести окончательный приговор до того, как будет снята повязка.

Маркиза встала перед врачом на колени и предложила отдать ему все свое состояние в том случае, если он спасет раненого.

— Лучше предложите это Богу, сударыня, ибо только Бог может совершить такое чудо, будь на то его воля… Бог и я, мы не берем платы за свои услуги, но что касается моих скромных возможностей, они в вашем полном распоряжении, пользуйтесь ими без стеснения.

С замечательным пониманием происходящего врач сходил к своей двуколке и приказал доверенному лакею-вознице вернуться домой и никому не говорить, где он оставил своего господина, а его жене и всем кругом объявить, что хозяин уехал на несколько дней к какому-то больному в Лион и что о нем не следует беспокоиться; лакей должен был также сказать, что хозяин не будет писать и приедет, как только освободится. Затем врач вернулся в комнату маркизы, потирая руки:

— А теперь, сударыня, если вы можете оставить меня здесь взаперти вместе с раненым, я не буду отходить от него ни на шаг.

— Ах, сударь, вы мой ангел-хранитель! Да воздаст вам за все Господь!

С этого часа хирург, маркиза, Жюли и виконт днем и ночью находились возле г-на де Пикиньи. Виконт выказывал такое отчаяние и столь искренне себя винил, что маркиза не смела в чем-либо его подозревать. К тому же ее любовник не умер, и оставалась надежда, что его удастся спасти; поэтому ей было легче если не простить негодяя, то, по крайней мере, проявить к нему снисхождение.

Таким образом прошло больше месяца; периоды опасений перемежались проблесками надежды. Герцог почти все время был в бреду и никого не узнавал; его мучила лихорадка, и, несмотря на то что пуля была извлечена хирургом с поразительным умением, жар не спадал. Горячка прекратилась лишь ценой неустанных усилий врача, и ей на смену пришли упадок духа и слабость. Однако заметное улучшение было налицо, и как-то раз доктор сказал виконту, справлявшемуся о здоровье больного:

— Возможно, бедняга проживет еще несколько месяцев, но это конченый человек.

Маркиза, видевшая, что опасность для ее любовника миновала, или, по крайней мере, полагавшая, что это так, безумно обрадовалась. Когда герцог узнал ее и произнес ее имя, когда он ей улыбнулся, она почувствовала себя на верху блаженства.

Маркиза дала себе слово не говорить возлюбленному правду и не называть имя его убийцы, так как тот проявлял глубочайшее раскаяние и безграничную преданность. Она рассказала молодому человеку туманную историю о каком-то оплошном слуге или о каком-то браконьере, остерегавшемся себя выдать. Он в это поверил.

Больной поправлялся и набирался сил; едва лишь почувствовав, что его состояние позволит ему говорить более или менее долго, он обратился к хирургу с просьбой побеседовать с ним наедине, умоляя маркизу не тревожиться по этому поводу.

V

— Сударь, — сказал он врачу, — забота, которой вы окружили меня после ранения, честные и благородные качества, которые вы проявили, внушают мне полное доверие к вам; я знаю, что обращаюсь к сердечному и порядочному человеку и не боюсь изъясняться откровенно.

— Вы оказываете мне честь и слишком добры по отношению ко мне, сударь.

— Прежде всего я собираюсь назвать вам свое имя; что касается причин, вынудивших меня прятаться в этом доме, в этой комнате, то слова, исторгнутые у маркизы любовью, уже достаточно раскрыли вам глаза на то, почему я здесь оказался.

— Это так, сударь, но я уже выбросил все из своей памяти, можете не сомневаться.

— Я на это рассчитываю. Я герцог де Пикиньи, сын герцога де Шона, и мне нужно знать правду о моем состоянии, чтобы подумать о том, как незаметно отсюда выбраться, оберегая доброе имя моей подруги.

— Я скажу вам все, что обязан вам сказать, господин герцог, как велят совесть честного человека и долг сердца, которое никогда никого не обманывало.

— Хорошо, сударь. Я знаю, что слугам передали от моего имени, чтобы они меня не ждали; мне известно, что были приняты надлежащие меры, чтобы избежать неприятностей в связи с моим отсутствием, так что мой отец и близкие нисколько не волнуются; они просто полагают, что я завел какую-то любовную интрижку, как это часто случается с людьми моего возраста.

— Вы очень молоды, господин герцог.

— Мне не исполнилось еще двадцати четырех лет, и было бы ужасно умереть, обладая всем, что заставляет нас дорожить жизнью. Однако, доктор, я хочу знать правду, мне нужен определенный ответ. Я выживу?

— Следует ли сказать вам все, господин герцог? Вы этого требуете?

— Да, сударь, непременно, и ваш вопрос призван в какой-то степени подготовить меня. Я жду.