Господин де Тансен хотел приобрести какое-нибудь поместье; этот замок был выставлен на продажу, так как обитавшая там богиня рассорилась со своим благодетелем, упорно не желавшим умирать, растратила его дары и оказалась во власти кредиторов.

Самюэль Бернар отказался помочь красавице и не помешал ей избавиться от Отрады. Люди ездили туда из любопытства, даже если им нечего было там делать, так как это чудо было тогда в моде. Самым интересным оказалось то, что в довершение сходства со сказочными замками, все это исчезло как по мановению волшебной палочки. Старый банкир тайком выкупил свой подарок и сровнял с землей то, что он построил. От замка не осталось и следа.

Как-то раз г-жа де Тансен и архиепископ предложили мне поехать вместе с ними посмотреть на это дивное место, и я охотно согласилась. Мы отправились туда в карете архиепископа и в сопровождении лишь некоего аббата д’Айана, капеллана г-на де Тансена, своего рода паяца на пружинах, которого тот таскал за собой повсюду и который засыпал сразу, как только садился.

Это необычайно удобно; по-моему, он поступал так нарочно.

Мы довольно весело болтали во время пути. В Отрад у приезжало немало людей, и один кабатчик поставил там шатер и с большой выгодой для себя угощал посетителей. Стояла чудесная погода; было очень жарко. Мы взяли с собой множество фруктов. (Дюбуа каждое утро присылал графине изумительные плоды.)

Госпожа де Тансен и ее брат не особенно церемонились в моем присутствии, однако им не терпелось узнать, что произошло между мной и господином регентом. Они подозревали некий сговор и пообещали друг другу разузнать у меня как можно больше во время нашей короткой поездки, тем более что аббат, спавший сном праведника, был не в счет.

Я иногда встречалась с господином герцогом Орлеанским, и это держалось в строжайшем секрете, по крайней мере с моей стороны; он, по-видимому, отнюдь не таился. Я отказывалась появляться на ужинах и видеться с кем бы то ни было, никому не рассказывая о том, что произошло, за исключением г-жи де Парабер. Умение хранить чужие тайны относилось к числу достоинств маркизы. Я была в ней уверена и потому винила только господина герцога Орлеанского, когда о моем любовном приключении начали сплетничать. Я ни за что не хотела в нем признаваться; эти слухи окончательно погубили наш роман.

Так обстояли у меня дела ко времени прогулки в Отраду. И тут мне на память пришел Ларнаж, оттесненный, но не изгнанный окончательно из моего сердца связью, которая была у меня с его высочеством. Я испытывала сильное искушение напомнить Ларнажу о себе и так и сделала. Он прислал мне в ответ очень почтительное и в то же время очень пылкое письмо, но отказался со мной встретиться. Ларнаж страдал своего рода ипохондрией, вследствие которой он все видел в мрачном свете.

«Я не могу к Вам приехать, сударыня, в подобном расположении духа — это отразилось бы в первую очередь на Вас; я навел бы на Вас скуку, а мне известно, до чего Вы боитесь скуки. Не следует меня укорять, я не виновен в чудовищных мыслях и нелепых суждениях, приходящих мне в голову. Я по-прежнему люблю Вас столь же страстно, однако теперь мне кажется, что Вы не заслуживаете этой любви в той степени, как я полагал раньше. Простите меня за такие речи: мне плохо. Я приеду к Вам, когда буду здоров, если к тому времени у Вас еще не пропадет желание меня видеть».

Я была не из тех женщин, какие способны оказывать насилие, и, на свою беду, положила это себе за правило. Если бы Ларнаж приехал, то, возможно, его влияние и в особенности его присутствие не позволили бы мне предаваться развлечениям. Мне было скучно — отсюда все мои глупости. Вольтер часто повторял:

— Скука — мать всех женских глупостей и всех мужских причуд.

Я начала тогда борьбу с этим давним врагом, с которым мне суждено жить и который столько раз одерживал надо мной верх, а я ни разу не смогла его одолеть! Эта вечная борьба будет продолжаться до конца моих дней, и мне так и не удастся ее прекратить. Скука владеет мной с тех пор, как я себя помню. Это нередко настраивает меня на философский лад относительно того, что нам неведомо; не может быть, чтобы на том свете ничего не было и здесь, на земле, душа сказала бы свое последнее слово.

А теперь вернемся к моей поездке в Отраду и тому, что за этим последовало. Когда г-н Уолпол будет читать это, он наверняка скажет, что у меня прыгающая манера письма; не знаю, где он отыскал такое гадкое выражение.

LVII