Невинный последует за грешницей; мой голос, ставший тихим от слез, привлечет его ко мне; разве сможет он устоять перед сердцем, истерзанным борьбой и отчаянием, не так ли, отец мой? Мне восемнадцать лет, и я красива; он еще ничего не знает, но он узнает, он поймет все, когда я скажу ему, что люблю его!

Я действую по наущению дьявола; это он водит моим пером, это он толкает меня в пропасть, и я неминуемо туда упаду, если Вы не протянете мне руку помощи. Сжальтесь над моими страданиями, развейте мои опасения, спасите, спасите меня, и пусть Вам воздаст за это Бог!

Я не желаю возвращаться в свет, но хочу стать канониссой; по крайней мере, я не буду обречена на безмолвие, заточение и преждевременную могилу; по крайней мере, я буду видеть жизнь издалека и слышать ее отголоски, раз мне нельзя броситься в этот водоворот, который увлекает меня за собой и кружит мне голову, а потом я все забуду… возможно!»

Под этими словами было написано рукой канониссы:

«Вы понимаете, мой милый мальчик, что тут нет ни слова правды, по крайней мере в отношении этого человека, и что если бы я захотела вернуться в свет, то какой-нибудь ничтожный святоша, какой-нибудь грязный аббатишка, вроде этого, вполне мог бы стать моим орудием».

Графиня Александрина была скверной особой и всегда внушала мне страшное отвращение. Разумеется, я не ханжа и не сумела бы стать ею при всем своем желании из-за окружающей меня своры. Эти люди не подпустили бы ко мне священника даже в монастыре, где я живу, разве что для какого-нибудь крайне банального разговора.

Так вот, порой, даже часто, мне хочется скрыться от их насмешек и вернуться в лоно религии, в которой я была рождена и которую моя мать и моя тетушка столь ревностно исповедовали. Я не хочу умереть безбожницей; лишь Божественная длань, дающая надежду и осторожно отрывающая нас от земных благ, может облегчить наши страдания в смертный час. Я видела, как умирала Аиссе — она уже на Небесах. Я видела, как умирали злодеи и нечестивцы — они уже в аду, и я не желаю следовать за ними.

Госпожа де Тансен была хитрой бестией; говорят, она тоже страшно боялась умереть. Даже самые прославленные философы боятся смерти. Вольтера так пугали чертями с их рогами и хвостами, что он причастился!

LII

Легко вообразить, какой ужас охватил этого добряка-священника, очень робкого и боязливого человека, во время чтения подобного письма. Он не понял по-настоящему, что речь идет о нем, хотя это было совершенно ясно, тем более что девушка не видела вокруг себя других мужчин, не считая ризничего и господина епископа Гренобльского — старца, которому перевалило за восемьдесят лет. Аббат почувствовал, что он трепещет с головы до ног, ибо, заглянув в свою душу, понял, что вполне готов разделить эту преступную любовь, если только такое с ним уже не произошло.

Это письмо было для него как удар молнии, он заболел и в течение двух недель не показывался в монастыре. Первым его побуждением было уйти со службы и попросить себе замену; повторные письма, причем в том же духе, укрепили его в этом решении: надо уклониться от опасности, чтобы не поддаться соблазну.

Затем священнику пришла другая мысль: совесть не позволяла ему оставлять в общине паршивую овцу, которая могла не только погибнуть сама, но и навредить всему стаду. Девушка хотела покинуть монастырь; он знал, что ее насильно заставили принять постриг, и мог доложить об этом своему церковному начальству, не нарушая тайны исповеди, — она постоянно ему об этом говорила. Поразмыслив, духовник принял решение и начал действовать.

Красавице только это и было нужно. Священник встретился с ней один раз, чтобы сообщить о своем решении, а затем отправился в Гренобль и поклялся, что не вернется в Монфлёри до тех пор, пока мадемуазель де Тансен не покинет монастырь.