Читаем Исповедь куртизанки полностью

Приехав в замок, я увидела, что ворота заколочены, а перед ними на страже стоят два оборванца из деревни. Они сказали, что в соответствии с изданным два дня назад распоряжением мой замок объявлен заброшенным и вплоть до продажи принадлежит Революционному комитету. На вопрос: «Где же Морин?» – мужчины сказали, что он был задержан за сопротивление при аресте. Войти внутрь мне не разрешили.

Я приказала кучеру везти меня в Париж к гражданину Лавайеру, который занимается моим делом. Я была вне себя от ярости. Я рвала и метала. Замок не был заброшен. Я оставила его в надежных руках Морина. Новое правительство задержало меня в Кале только для того, чтобы завладеть моим имуществом. Лавайер рассмеялся. Он был уверен, что Революционный комитет просто не мог допустить подобную ошибку. Как и подавляющему большинству мелких чиновников, ему дали этот пост за его преданность революции, а вовсе не за умственные способности и порядочность.

Я флиртовала с ним напропалую. Позволила поласкать грудь, а сама ублажала его рукой. Он освободил мой замок и отпустил Морина.

Следующие несколько месяцев выдались мирными. Парижское царство террора казалось чем-то нереальным, далеким. Зелень садов никогда не была такой свежей, как в ту весну. А я никогда еще не ощущала такую полноту жизни. Юный Роэн приехал ко мне в середине апреля. Каким галантным, каким романтичным он был! Мы гуляли по берегам Сены, занимались любовью среди диких гиацинтов и нарциссов. Он помогал мне закапывать в саду деньги и ценности. В случае чего, сведения о местонахождении этих кладов можно будет выгодно продать.

В мае я получила письмо от Полин. Ей так и не удалось выбраться из Кале. Чиновник, которого она пыталась подкупить, оказался нечестным вдвойне. Он взял деньги, но на корабль ее не пустил. Я взяла еще одну ссуду в Ванкуверском банке и отправила Полин деньги с посыльным, чтобы та могла еще раз попытаться купить себе спасение.

В июле Конвент издал закон, карающий «антигражданское поведение, непатриотичность и про-аристократизм». Грив требовал моего ареста. Замо, который теперь называл себя гражданин Замо, собрал огромное количество сведений против меня. Грив представил его Конвенту как основного свидетеля, идеала руссоистской добродетели, чистое и невинное дитя природы, личность которого я в своей варварской изощренной порочности методично разрушала.

Замо дал подробнейшие показания. Он рассказал об оргиях в Лувисьене, о разврате, которым я занималась со слугами. Он сообщил, что мы с Роэном, который, как они знали, был активным деятелем контрреволюции, провели в апреле и начале мая несколько недель вместе. Этот чертенок знал даже о том, как я подкупила Лавайера. Пока я развлекалась с Роэном, он, судя по всему, пробрался в дом и рылся в моих бумагах. Лавайер несколько раз писал мне, интересуясь, может ли он быть еще чем-нибудь полезен.

Как выяснилось, мне неспроста казалось, что за мной следят. Бланш, служанка Натана, была агентом французской полиции. Она предоставила им подробный отчет о моих похождениях за время проживания на Беркли-сквер; подтвердила, что я состояла в интимных отношениях с Роэном, вела дела с Ванкуверским банком, который подозревали в связях с эмигрантами. Бланш также показала, что я занималась перевозкой денег и писем между Англией и Францией и что меня часто приглашали в дома людей, известных как агенты контрреволюции.

Грив потребовал «Мессалине из трущоб» обвинительного приговора.

В сентябре мне выдвинули обвинение в про-аристократических симпатиях и отсутствии гражданского чувства. Грив в сопровождении дюжины полицейских под предводительством мэра вломился в мой дом, круша все вокруг в поисках доказательств против меня. Я вырывалась, и троим полицейским пришлось немало потрудиться, чтобы, навалившись на меня, удержать меня на постели. Эти свиньи терлись об меня своими набухшими отростками.

В комнату вошел Грив и отпустил охрану. Он потребовал, чтобы я сказала ему, где спрятаны бумаги по ссуде Роэну.

Я сказала, что не знаю ни о какой ссуде, утверждала, что не причастна ни к каким преступлениям. Тогда он назвал меня грязной потаскухой, лживой сукой, дешевой шлюхой. Я вскочила с постели и посоветовала ему выбирать выражения, и тут он ударил меня кулаком в лицо. Я упала навзничь, из носа полилась кровь.

Я отказывалась повиноваться и вела себя весьма дерзко.

– Почему вы, революционеры, считаете, что один класс не должен подавлять другой, а сами не видите ничего предосудительного в жестоком обращении с женщиной?

Он снова ударил меня.

Я назвала его жалким подобием мужчины. Это привело его в бешенство. Он прыгнул на меня и придавил к постели. Достав нож, он приказал мне задрать юбку и раздвинуть ноги, иначе отрежет мне нос. Я боялась боли и того, что он изуродует меня. Я даже не пыталась противиться этому монстру, когда он грубо овладел мной. Когда его сперма излилась внутри меня, мне едва удалось сдержать приступ дурноты.