Читаем Исповедь куртизанки полностью

Осознавая свою интеллектуальную ограниченность, я всегда восхищалась талантливыми и гениальными людьми, особенно писателями, для которых главным были не деньги, а идеи и независимость. Перед ними спадали маски с чинов и властей.

Руссо вернулся из изгнания. Этот человек, чьи идеи изменили мир, жил в самом убогом районе Парижа. Я слышала, что он жил под именем Жан-Жак, зарабатывал на жизнь копированием нот и женился на своей давней любовнице Терезе Вассер.

В мае 1772 года я придумала, как удовлетворить давно уже мучающее меня любопытство. В простой одежде, которую носят сельские женщины, мы с Генриеттой поехали в Париж. Я взяла с собой сборник нот, намереваясь нанять Руссо, чтобы тот скопировал их. Он, не зная, что перед ним Жанна дю Барри, отнесется ко мне непредвзято, и мне удастся спокойно пообщаться с автором «Новой Элоизы». Я не подам виду, что знаю о его славе, и ему не придется заботиться о репутации и строить из себя знаменитость мирового масштаба.

Я не хотела, чтобы моя красота поблекла из-за более чем скромного наряда, и Генриетта отлично справилась с этой задачей. Под плащи мы надели блузки, эффектно подчеркивающие все наши прелести.

Руссо жил под крышей четырехэтажного здания на Рю Плятриери. После каждого лестничного пролета мне приходилось останавливаться, больше для того, чтобы собраться с мыслями, нежели перевести дух. От волнения кружилась голова, а сердце колотилось так, словно мне предстояло тайное свидание с любовником.

Добравшись до квартиры Руссо, мы расстегнули плащи. Я приказала Генриетте постучаться. Нам открыл человек лет шестидесяти в грязной вязаной шапочке, длинной фланелевой рубашке, домашних брюках и тапочках. У него были широкая, но впалая грудь и сверкающие глаза, густые низкие брови придавали ему мрачный вид. Зато восхитительная улыбка являла собой смесь блаженной радости и человеческой грусти.

Увидев двух полногрудых женщин, он с шутливой галантностью снял свою шапочку.

– Жан-Жак здесь живет? – спросила я.

– Это я. Чем могу служить?

– Насколько я знаю, вы переписываете ноты, – сказала я, протягивая ему пакет.

Он пригласил нас войти. Гостиная гения была размером с половину моего самого маленького чулана. В ней стояло отвратительно амбре, и все, кроме письменного стола, покрывал толстый слой пыли. Над камином висела весьма посредственная гравюра с альпийским пейзажем.

Было грустно видеть, что интеллектуальное светило Европы, человек, обладающий гением более редким, чем способность завоевывать политическую власть или копить деньги, жил среди убогости и запустения.

Он жестом предложил нам пару потрепанных грязных стульев, а сам сел за расшатанный стол, просмотрел принесенные мной ноты и сказал, что с радостью, перепишет их для меня. Завязалась беседа. В основном говорила Генриетта, я же не могла думать ни о чем другом, кроме его унылого ангельского лица. Он бросал на меня оценивающие взгляды, и я понимала, что заинтересовала его как женщина. Мы оба обладали природными дарованиями, которыми активнейшим образом пользовались. По сравнению с ним мой талант казался совершеннейшей мелочью. Но, как я давно убедилась, перед этой мелочью падало ниц все правительство.

Пока мы разговаривали, из спальни вышла неопрятная, грузная женщина лет сорока пяти. Это была Тереза. У этого необыкновенного человека была совершенно обыкновенная жена. Она поприветствовала нас с жеманной учтивостью, откашлялась прямо мне в лицо и села рядом с Руссо. Моя женская интуиция подсказывала, что она ревнует. Было ясно, что она держит мужа на коротком поводке. Стоило Руссо увидеть ее, как его настроение резко изменилось: он стал беспокойным и унылым.

Я спросила, сколько будет стоить его работа. Прежде чем Руссо успел ответить, жадная Тереза достаточно громко прошипела: «Ты должен взять с них сколько положено. Никаких скидок за большие сиськи».

Никак не отреагировав на ее реплику, он повернулся к нам, извинился, сославшись на внезапный приступ недомогания, и пообещал скопировать ноты за неделю. Жан-Жак любезно проводил нас к двери, держа шапку в руке. Мы ушли, исполненные благоговения и жалости. Бедняга, он жил в нищете, да еще с этой хамоватой гарпией.

На следующий день я встретилась с герцогом Эммануэлем и рассказала ему о своей поездке. Эммануэль не мог поверить, что я способна на такое. Как и я, он высоко ценил писателя. Через неделю, когда я поехала забирать ноты, герцог Эммануэль отправился со мной. Никто бы и не подумал, что человек в потертом пиджаке и заношенных брюках, в каких ходят деревенские мужики, – премьер-министр Франции.

На этот раз дверь открыла Тереза. Я представила герцога как своего дядю Эммануэля. Та неохотно пригласила нас войти. Из спальни вышел Руссо с моими нотами в руках. Мы рассчитались, и герцог, чувствовавший себя в присутствии гения увереннее меня, завел с ним разговор о литературе. Жан-Жак не обмолвился ни словом о своих произведениях, но начал расхваливать д'Аламбера и Дидро. Тереза, презрительно хмыкнув, вышла из комнаты.

– Жена не разделяет ваши литературные пристрастия? – спросил Эммануэль.