Читаем Исповедь куртизанки полностью

Однажды вечером, следуя за моим воображаемым другом Мсье Ренаром, я проскользнула в чулан для белья, который находился напротив спальни мадам Фредерик. В двери чулана не хватало дощечки, и я видела, как мадам сидит на постели, полируя ногти. Тут в комнату вошел Дюмонсо и приблизился к ней.

Она подняла руку.

– Я только что сделала прическу, Клод, – сказала она. – Можешь посмотреть, но трогать нельзя.

Он сел в кресло у кровати. Она расстегнула рубашку, чтобы он видел ее грудь. Я увидела, что он держит в руке маленькую розовую палочку и трясет ее. До сих пор все мои познания в мужской анатомии ограничивались тельцем малютки Клода. Я не сразу заметила, что брюки господина Дюмонсо расстегнуты и предмет, который он держит в ладони, соединен с его телом.

Я с интересом наблюдала, как Дюмонсо бьет себя. Он распалялся все сильнее, и вдруг все его тело содрогнулось, и из предмета в его руке вырвалась струйка похожей на молоко жидкости. После этого он откинулся в кресле с расслабленной улыбкой на лице. То, что он дергал, было раньше большим и твердым, а теперь словно сдулось.

Оказалось, у мужчин есть крохотный двойник – малютка-месье!

Мы прожили год в доме Дюмонсо, пока матери не удалось соблазнить рябого квартирмейстера по имени Николя Рансон и женить его на себе. Рансона перевели на Корсику. Превратившись в женщину замужнюю и респектабельную, мать оставила, меня, внебрачного ребенка, на попечение Дюмонсо и мадам Фредерик. Но они вели активную светскую жизнь, в которой не было места семилетней девочке. С горячего одобрения тетушки Дюмонсо поместил меня в Сен-Op, монастырь в самом центре Парижа, которым руководили сестры милосердия.

Жизнь в монастыре была тоскливой. Мать-настоятельница, старая карга, которую звали сестра Жюльэнн, отобрала все красивые платья, подаренные мне мадам Фредерик, и взамен выдала форменный балахон из грубого коричневого сукна и апостольник. Она показала, как обращаться с жесткой тканью и закреплять плат на голове, спуская складки вниз, под подбородок. Я ненавидела эту одежду и благодарила Бога, что в монастыре не было зеркал.

В первую ночь я рыдала на жесткой кровати в своей крохотной келье, пока не уснула. Но быстро поняла, что мне будет легче жить, если я буду вести себя так, как хотят монахини. Я усердно трудилась и слушалась наставниц. Я не выпускала из рук четки. Я была не самой умной из учениц, но училась прилежно.

Сестры милосердия давали крепкие знания по многим предметам, но главным и первостепенным оставалось религиозное образование, так что мне не удастся оправдывать свои поступки незнанием законов Божьих. Мы ежедневно читали катехизис, а монахини по любому поводу напоминали нам, как важно быть скромными и послушными.

Каждый день мы читали по-французски, по-английски и на латыни, изучали искусство и занимались музыкой. Сестра Катерина учила нас, как должны вести себя юные леди, рассказывала об этикете и аристократических манерах. Ей не нравился мой провинциальный акцент. По ее настоянию я учила новые слова, следила за интонациями, чтобы говорить так, как это принято в высшем обществе. Она заметила, что я шепелявлю, и показала, как от этого избавиться.

Чтобы сформировать у девочек достойный характер и сделать из нас хороших служанок при будущих мужьях, нас учили искусству хранения семейного очага. К моему ужасу, у меня обнаружился врожденный талант к кулинарии и шитью. Я старательно строила из себя посредственность. Сестра Августа ругалась, что я учусь вполсилы. Однажды мы с Бригиттой Руперт складывали под ее присмотром простыни в прачечной. Бригитта, надменная и плохо воспитанная девочка из очень богатой семьи, была одной из самых популярных в школе. Она частенько обижала меня, но могла бы и не делать этого. Прекрасно понимая, что значит мое происхождение, я, едва завидев ее, всегда испытывала желание убежать и спрятаться. В тот день в прачечной я очень нервничала и случайно опрокинула флягу с отбеливателем. Сестра Августа сказала, что я недостаточно внимательна, и ударила меня ротанговой розгой по пальцам. Я расплакалась. Такого болезненного унижения я никогда не испытывала. Дело не в ударе палкой, а в оскорбительности наказания, в том, что Бригитта была свидетелем моего унижения, смотрела на меня с презрительной улыбкой. Мне стало еще хуже, когда я представила себе, что Бригитта расскажет об этом остальным девочкам и они будут смеяться надо мной.