Читаем Исповедь Камелии полностью

– Просто спрашивал у мадам, а до ентого ушел с Коко. Да только у коровы Коко без пользы чего-либо вызнавать, барин. Дура она. Интереса ни к чему не проявляет. Да я и расспрашивала ее про Пискунова. Нынче меня сомнение берет: выходить на улицу Камелией аль нет. Ежели она чего натворила, так меня к ответу могут призвать, а?

– Что ж она натворила? – озадачился Казарский.

– Вот и я думаю: что? – И вновь Стешка расплылась в белозубой улыбке. – Ой, барин, до чего ж ты хорош. Я б с тобой задарма... да нельзя, мадам прибьет.

Стоило ей войти, Елагин без просьб уменьшил фитилек до точки, но чуть большей, чем в прошлый раз. В минуты ожидания Афанасий Емельянович переосмысливал текущий день, вернее, себя в нем. Не только его жизнь разделилась надвое – до встречи с ней и после, – но и время суток, хотя их поделила сама природа на день и ночь. Раздел внутри Елагина был куда сильнее, а границы отчетливей: он тоже разделился на день и ночь. Днем он не понимал себя, избегал глаз жены, стыдился обмана, потому стремился убежать из дому. Но приятные воспоминания были сильнее вины и мук совести. Да и дело-то в другом: днем он решал, как ему быть дальше, почему привязанность к ночной женщине растет, что это такое, есть ли из этого выход, не стоит ли закончить все разом? Ближе к ночи в нем происходил переворот, он жаждал новой встречи с нею, открывая в себе такое, отчего днем кидало в дрожь. А открытие состояло в том, что он готов пожертвовать ради нее репутацией, состоянием, даже семьей. И неважно, кто она, откуда, красива или нет. Не важна темнота, окружающая ее, таинственность. А важен час присутствия, когда меняется смысл и многое из обыденности становится ненужным.

Она пришла, несмотря на непогоду. Пришла в другом наряде, а не в красной юбке и синем жакете, правда, шляпа с вуалью были те же. Елагин подошел к ней близко, так стояли они долго, пока она не спросила:

– Вы ждали меня?

– Отчего спрашиваете? – Афанасий Емельянович сильно сжал ее плечи. – Ждал. И буду ждать.

– Вы очень странный человек.

– Чем же?

– Вы одиноки? – задала она встречный вопрос.

– Нет, я не одинок.

– Тогда почему приходите сюда? Почему ждете меня?

– Потому что вы... вы...

Елагину не хватило слов, могущих выразить то, что приходило к нему всякий раз при ее появлении в этой комнате. Он заменил слова долгим поцелуем, и в этот миг, а не раньше, понял, чего хочет: чтоб так было всегда, и вся она принадлежала только ему одному. И выход-то есть! Елагин оторвался от ее губ:

– Сударыня, хочу предложить вам... Я куплю для вас дом, выезд, найму слуг. Вы ни в чем не будете нуждаться...

– Хотите посадить меня в клетку?

– Не хочу делить вас с другими.

Теперь дело за ней. Разве его предложение хуже улицы? Он ждал, что она решит, не теряя надежды. Прижавшись к нему, она сказала:

– Я подумаю.

– Подумайте и соглашайтесь, – тоже шепотом произнес он, скользя ладонями по плечам, спине, рукам женщины, которая так многое в нем изменила.

Завтрак был поздним. Еще засветло Афанасий Емельянович, едва успев с предосторожностями вернуться после свидания и прилечь на диван в кабинете, вынужден был встать. Приехал посыльный от Галицкого, сообщивший, что пришли баржи. Елагин умчался на реку, проследил за разгрузкой. Удостоверившись, что товар доставлен в целости и перевозится прямиком на склады, он поехал домой.

– Я наскоро, – объявил домашним, садясь за стол.

– Да кто ж наскоро-то завтракает? – всплеснула руками Домна Карповна. – Эдак недолго и хворь подхватить.

– Дел полно, матушка, – весело сказал он, набрасываясь на еду. – Две баржи пришли, третья на подходе. Уж не чаял, что подоспеют, боялся – река вот-вот станет. Пришлось бы весны ждать, или перевозить груз обозами, а это большой убыток, да и опасность велика. Успеть бы за пару дней разгрузить. И в магазины надобно поспеть, там чего-то приказчики воду мутят.

– Ты б одно дело ладил, а не на части рвался, – заворчала Домна Карповна. – Куды ж тут поспеть, когда и то тебе надобно, и это. Дома вон не бываешь, нехорошо, друг мой, нехорошо. Дед твой и отец одной мануфактурой торговали, а не бедствовали.

– Мне мало, – рассмеялся он. – Масштаб люблю.

Афанасий Емельянович взглянул на жену и приумолк. Глафира – образец покорности и кротости, слова лишнего не скажет, не посмотрит косо, а его тоска с нею заела. До недавнего времени он об этом не задумывался, только дома без интереса жил, словно отбывал повинность. Она не поднимала на него глаз, словно чего-то стыдилась или провинилась. А провинился-то он, отчего и стало ему неловко, как всегда бывало неловко днем.

Прислуга на цыпочках обносила блюдами стол, матушка вышколила всех, если б не она – в доме царила б анархия. Глафира и с прислугой управиться не умела, слишком мягка характером. Мягкая, тихая, скромная.