Читаем Исповедь бывшей послушницы полностью

Через неделю м. Дионисия должна была уехать в Грецию с Матушкой и детьми. Они ехали на две недели с концертами, а м. Дионисия сопровождала их как медсестра. Это была настоящая катастрофа, в монастыре не было больше никого, кто мог бы сделать укол м. Панелеимоне в случае приступа. Была еще одна сестра м. Сергия, тоже врач по образованию, но она была немного не в своем уме.

Пришла она в монастырь давно по благословению о. Афанасия, как и я, и была поначалу вполне нормальной. Потом, сестры рассказывали, что она стала больше молчать, замыкаться в себе, даже могла не отвечать, если к ней кто-то обращался, смотрела часто каким-то невидящим взглядом мимо, вдаль, часто говорила сама с собой и писала немыслимо длинные помыслы Матушке обо всем и обо всех. Иногда наоборот ее пробирало, и она говорила без умолку, но одни и те же фразы по кругу, как-будто заевшая пластинка. Ее постригли в иночество с именем Сергия, все уже привыкли к тому, что она такая странная. Она тоже умела делать внутривенные уколы. Я один раз ее попросила, поздно вечером, когда м. Дионисия уже отдыхала. Сергия пришла и начала говорить, говорить и говорить, без умолку. Все это были какие-то перечисления матушкиных благословений, советов по лечению и угроз пожаловаться Матушке, если я или Пантелеимона будем делать что-то не так. В руках у нее были две ампулы «Лазикса», сельнейшего мочегонного. Она старалась убедить Пантелеимону и меня, что, по ее мнению, эуфиллин тут не поможет, а вот мочегонное — это как раз то, что нужно. Мочегонные мы уже все перепробовали до нее, ничего не помогало, но м. Сергия как будто нас не слышала. Была почти ночь, и все было прямо как в дурацком анекдоте, где больному назначили на ночь одновременно снотворное с мочегонным. Ей думалось, что Пантелеимона, так же, как и м. Пафнутия, придумывает себе эти приступы удушья, хотя от одного только взгляда на ее бордово-синие губы, распухшие, посиневшие ноги и руки было ясно, что она не симулянтка. Минут через сорок м. Сергия все-таки согласилась сделать укол эуфиллина. Сказала, что будет делать только «бабочкой», а не обычной иголкой. «Бабочка» — это такая маленькая и тонкая игла с пластиковыми лепестками у основания, похожими на крылышки и с резиновой длинной трубочкой, которая прикрепляется к шприцу. В богадельне нашлась одна единственная «бабочка», уже просроченная, но это было лучше, чем вообще ничего. Я отдала ее м. Сергии, и она сделала укол. «Надо же, — подумала я, — как легко колоть этими „бабочками“». Они совсем маленькие, тонкие, не выскакивают из вены, потому что к шприцу такую иглу можно было присоединить потом, уже уколов и приклеив ее к коже пластырем за лепестки. Терпеть бесконечные разговоры и угрозы м. Сергии было выше сил, Пантелеимона сказала, что лучше вызвать «скорую», чем ее.

Вызвать «скорую» было еще большей проблемой, это было настоящим испытанием. Не знаю почему, но Матушка благословляла вызов «скорой» только в самом крайнем случае, если своими силами сестрам не удавалось справиться. Для этого нужно было звонить Матушке по внутреннему телефону, но ее часто не было на месте, или она отдыхала, или приступ случался ночью, и дозвониться до Матушки было невозможно. Потом нужно было долго уговаривать и просить Матушку дать благословение на вызов «скорой». За все 3 месяца, пока я была с Пантелеимоной, «скорую» нам благословили вызвать всего 3 раза: два раза во время кровотечения и один раз для укола эуфиллина.

На следующий день я написала эконому м. Фомаиде, что нам нужно 30 штук тонких «бабочек», которые она довольно быстро купила. Мучить бабушек мне больше не хотелось, и я решила учиться делать уколы на себе, с «бабочками» это было не сложно. Взяв жгут, спирт, несколько ампул с физраствором и шприцы я закрылась у себя в келье во время отдыха и стала учиться. Колоть себя было совсем не страшно, я потренировалась на разных венах обоих рук, не оставив ни одного синяка. И как раньше мне не приходило в голову использовать эти «бабочки»! От радости, что теперь все получается, я побежала к м. Дионисии, хотелось похвалиться и рассказать, что теперь мы не будем каждый день отрывать ее от послушания. М. Дионисия обрадовалась, но потом сделала озабоченное лицо:

— А у Матушки ты взяла благословение делать себе уколы?

— Нет. Но это же мои руки.

— Нужно было благословиться.

— Ну ладно, следующий раз обязательно благословлюсь.

Матушке она ничего не сказала.