Читаем Исповедь полностью

К концу каждого завершаемого дня я неотвратимо не желал возвращаться в опочивальню восемнадцати квадратных метров. Входя в свою однокомнатную обитель захудалого общежития, моё воображение обманчиво вырисовывало, что стены в моём присутствии суживались, а моё безотрадное одиночество расширялось в не измеримые объёмы. Зашторивая занавесы моего единственного окна, я погружался в сиесту темноты, которая щадила моё зрение от непогожей погоды. Моя страсть прислушиваться к воркованью полуночного города, не единожды ублажала мой слух и тем самым отгоняла безутешное одиночество.

Пробуждаясь ранним утром, я брёл из угла в угол в нестерпимом ожидании последующей суматохи рабочего дня. Эта моя нерасторжимость с постоянным знакомством людей, мешала моему любопытству дочитать выцветшие страницы последнего томика прустовского цикла.[14] По утрам я, как правило, включал местное радио и ловил собственную волну ежедневного настроя. Даже в свои выходные мне необходимо было утолить жажду воззрения случайных людей. Я часто просиживал пару тройку часов в кафе «LaVieux Four», которое открывалось только по вечерам, и заказывал стограммовую порцию самого дешёвого безвкусного вина и пожирал взглядом свечи «изюминка» которые освещали это заведение для любителей мясного.

Но не, то было важно. Главной целью такого разгульного вояжёра как я было, столкнувшись с взглядом наблюдаемого мной экспоната проникнуть в желоба её или его голубых, карих, зелёных или чёрных глаз.

Периодически я менял своё место для ловли глухонемых взглядов. Когда мне позволяло моё нещедрое благосостояние отправиться на охоту местной дичи в «Le Musee Fabre»[15] расположенный рядом с площадью «Place de la Comedie» то в моих интересах не было разглядывать полотна Рубенса и барокко или итальянскую живопись Караваджо. Я даже обходил вниманием «Портрет доктора Альфонсо Леруа», «Архангела Гавриила» и в том числе «Венеру и Адониса». Да я не ведаю цену мертвым краскам, для меня важна ценность живых полотен людей.

Когда наступало застойное безденежье, я заглядывал в книжные магазины на Университетской улице «rue de`l Universitye» и вместо того чтобы разглядывать книжные переплёты, я восхищённо наблюдал за книжными червями чьи взоры не спадали с книжного содержания.

Не порицайте мою откровенно бесстыдную страсть, ежели вы не были возведёны в обелиск перманентного сиротства.

7

Вседневные возвращения домой свергали с моего лица вешнюю радость. Приотворяя дверь и входя робким шагом в четырёхстенное запустенье, я так и норовил повернуть обратно и на веки веков запереть на ключ мануальным движением кисти своего не прошеного гостя именующее себя «одиночеством». В порыве неугомонного не примирения и не признания своей одичалости утрачивая здравомыслие, я приступал в гневе брести часами по унизанным ступеням подъездной лестницы, хотя и сознавал, что супротивная её сторона вверяет меня обратно.

Вещие, вещие стены как дорога мне ваша Бастилия!

«Одиночество… Старение… Смерть», какая неминуемо приближающаяся тройка гнедых лошадей. Как это ни прискорбно, ни одну из них не способен обуздать человек.

Есть вещи, служащие явной верной порукой терзающемуся сердцу. К примеру, как фотографии, портреты или же, в конце концов, небрежные грифельные наброски дорогих тебе людей, воскрешающие в памяти полную цветовую палитру былых ощущений и чувств. Но не воспрещается учесть и тех, кто обделён и данной благостной возможностью. Жалкое стечение обстоятельств, отобравшее у меня источник постоянства памяти.

Память не безмолвствуй! Мне ненаглядно дорого звучанье твоих затрагиваемых струн.

Я и позабыл упомянуть, что меня даже не снабдили матовыми бумажными фотоснимками, которые хоть и неубедительно, но сберегали бы мою необходимость в родителях. Вследствие этого всё, что я мог удержать на холодных ладонях, не давая воли так это верно-преданную мне зазнобу память. В ней одной берёгся кладезь моей назойливо-неотвязной ностальгии.

Распрощавшись с сиротским пристанищем, я дал себе непреложный обет никогда не возвращаться к массовому причалу обездоленности. Но никогда не говори никогда. Это так верно, что вопреки всему разумеешь немощность принесённых тобою клятв и присяг. Силою динамичной подвижности мысли я завсегда возвращался к этим обетованным берегам, омываемые лазурными волнами сирых душ.

Я нередко пробуждался по ночам от безгласной тишины. Тосковал по приютскому храпу себе подобным. Природа и та не приемлет – тишины. Сия владычица играет всеми нотами минорных, мажорных гамм, меняя лишь тональность издаваемых звуков. Я скучал по всем и по всему. Но никогда не возвращайтесь в прошлое, оно колкое на ощупь. В моей памяти зияли все уголки, коридоры и этажи этого одичалого ковчега. Невозможно вымести из памяти, то, как мне зачастую приводилось, склонившись на правую сторону балюстрады, бережливо вслушиваться в шорох облетевшей и опавшей листвы и томительно находиться в ожидании долгожданного усыновления.

Многообещающее искушение так и не увенчалось успехом.