Читаем Испанский гамбит полностью

С немалой тревогой человечек вступил в продуваемые морскими ветрами, зловонные узкие улицы Баррьо Чино,[23] которые сейчас, с приближением ночи, стали заполняться людьми. Даже революция не прекратила деятельности жриц древнейшей профессии. В Баррьо Чино – муравейнике зданий с нависающими балкончиками – сотня тесных ночных заведений держит двери открытыми, предлагая свои нехитрые удовольствия. Обычную клиентуру местных проституток составляют матросы, солдаты, политики и революционеры, которые проводят ночи напролет в бесчисленных маленьких забегаловках среди вони отбросов и мочи.

Левицкий видел, что коренастый застенчивый Игенко пытается быть незаметным в этой разноязыкой толпе. Во-первых, он боялся слежки НКВД, а во-вторых, что его остановят патрульные анархистов. Анархисты действительно держали в кулаке Баррьо Чино, иначе он бы так не процветал, но, как известно, им не по душе были русские.

Человечка, к счастью, никто не остановил. Он мельком бросил взгляд на часы, набрал в грудь побольше воздуха, словно набираясь храбрости, и, бросив последний взгляд на окружающий мир, пропал из поля зрения.

Левицкий ждал. Воображение рисовало ему мучения бедного Игенко, подвергнутого неизбежным расспросам при входе в бордель. Через некоторое время он догадался, что человечек приближается – послышались оклики женщин.

– Эй, сахарная задница, пойдем со мной, может, я и сделаю из тебя мужчину.

– А может, засунем твоего малыша куда надо, красавчик?

– Полижи меня, детка, а я покажу тебе парочку таких сисек, каких ты в жизни не видал.

Очевидно, бедный Игенко корчил из себя стоика. Вечно его дразнили на улицах подростки, и эти шлюхи тоже все, конечно, поняли. Левицкий удивлялся – откуда им было знать? И вправду, откуда? Почему все сразу догадываются?

Возле двери шаги затихли.

– Тебе сюда, – услышал он женский голос. – Деньги давай.

Еще одна пауза, очевидно, тот рылся в бумажнике.

– Ох, эти русские, – пробормотала она. – Хоть на глаз, хоть на нюх, все вы одинаковые. Толстые ли, тонкие – без разницы.

Она удалилась.

Игенко распахнул дверь и застыл, вглядываясь в темноту.

– Иваныч? Иваныч, ты где? – позвал он, обращаясь к Левицкому, как всегда, только по отчеству.

– За тобой следили?

– Иваныч, слава богу, ты здесь.

– Закрывай дверь, – прошипел тот.

Игенко быстро захлопнул за собой дверь. Прошло еще несколько секунд в молчании, и наконец зажегся свет.

– Боже! Какой ужас, Иваныч. Что с тобой сделали!

– Никакой бог тут ни при чем, уверяю тебя.

Левицкий старался говорить, не разжимая губ, потому что боль все еще была непереносимой. Разбитое лицо саднило и жгло.

Но не он, а Игенко, казалось, был близок к обмороку.

Он рухнул на кровать, словно его не держали ноги, задыхаясь и с трудом ловя губами воздух. Его нездоровой бледности кожа приобрела меловой оттенок.

– Как это ужасно. Тебя били?

– Да. Они добросовестно относятся к своим обязанностям.

Игенко разрыдался. Из-под тонкого носового платочка, которым он поспешил прикрыть глаза, доносились хлюпающие звуки.

– Что, и вправду так страшно? – осведомился Левицкий.

– Ты был таким красивым. И теперь видеть тебя в таком состоянии – это просто выше моих сил.

– Брось, не расстраивайся. Нет таких передряг, из которых мне не выбраться.

– До нас дошли сведения, что тебя схватили. Был слух. Говорили, НКВД получил приказ.

– А о том, что я бежал?

– Об этом нет. Ровным счетом ничего. Потому-то я так удивился, когда получил твою записку.

Левицкий хрипло рассмеялся, превозмогая боль.

– Этот Глазанов сам себя усадил в такую кучу дерьма! Если узнают, что я сбежал, только его здесь и видели. Тут же отправится в Москву за пулей в затылок. Поэтому ему необходимо разыскать меня без всякой огласки. С удовольствием посмотрю, как он из этого выберется.

Он получал немалое удовольствие от создавшейся ситуации.

– Иваныч, как ты исхитрился сбежать?

Левицкий снова искренне рассмеялся.

– Хватит об этом. Делаешь, что должен делать, и все.

Это и вправду было довольно просто. Даже вспомнить приятно. До чего они тупые, эти новички. Наследнички хреновы!

В горький час рассвета, ожидая прихода Глазанова, он заметил на стене след от висевшего там когда-то распятия. Прямо над соломенной подстилкой. Разумеется, он тут же смекнул, что такая штука должна была чем-то крепиться к каменной кладке. Не потребовалось очень много сообразительности, чтобы разыскать в стене гвоздь, оставленный в растрескавшемся камне. Старинная вещь, вбитая туда столетия назад. Один сильный рывок – и он становится обладателем прекрасной отмычки, без труда открывшей замок в двери. Поразмыслив, Левицкий понял, что при свете дня у него нет шансов на бегство, и потому просто нырнул в соседнюю камеру. А там самым трудным было удержаться и не выдать себя смехом, слушая, как в приступе гнева надрывается великий комиссар Глазанов. Когда тот со своим американским подмастерьем наконец ушел, Левицкий вернулся обратно в свою камеру, рассчитав, что более безопасного места ему сейчас не найти. Дождавшись же наступления ночи, бежал.