Читаем Искуситель полностью

— Мистер Вудбери, — продолжал я, — нисколько не осуждаю вас за то, что вы возмущены историей с Домингецом. Историю эту инспирировал в основном я сам, и мне за себя стыдно. Вина моя не умалится от того, что я стану уверять, что поступил бы иначе, если бы на меня со всех сторон не напирал мир бизнеса. В этот мир я окунулся по доброй воле. Будь я похож на вас, руководи мною только одна цель, исключающая все прочие мелкие цели, — я бы наверняка не замарался в такой грязной луже. Я не ищу себе оправданий, но умоляю о том, чтобы вы меня поняли. Далеко не все приучены к трудностям так, как вы. В своей жизни вы приносили немало жертв, но, благодаря вашему спартанскому воспитанию, вам эти жертвы не стоили таких мучений, как другим. Меня, например, воспитывали в сравнительном довольстве. Лишаясь привычного довольства, я каждый раз испытывал неподдельное страдание. Я старался достигнуть компромисса с миром — быть может, даже в меньшей степени, чем большинство окружающих. Довольно долго я думал, что это мне удается. Теперь понимаю, что потерпел фиаско. Мои сослуживцы в фирме решили сделать ход конем. Приняв в этом участие и даже в какой–то мере дав толчок, я не вправе отзываться о своих сослуживцах свысока. Сам размах затеи выбил почву у меня из–под ног. Правда, посещали меня сомнения насчет того, примиритесь ли вы с чем–то таким, что умаляет ваш непревзойденный вклад в новые изобретения. Поистине, я надеялся, что возможен будет какой–то компромисс — для вашего же блага. Вероятно, я заблуждался. Не смею испрашивать прощения. Но прошу вас: не распространяйте свое презрение на ни в чем не повинных людей. Я не могу рассчитывать на дальнейшую вашу дружбу. Но умоляю, в память об уважении, которое я к вам питаю и всегда буду питать, не отвергайте этой почести! Не превращайте свой праведный гнев на меня в кнут, которым вы стегаете других!

Вудбери задумался.

— Боюсь, я не все расслышал, — сказал он, наконец, — но главное, по–моему, понял. Не могу согласиться с вами полностью и отпустить грехи вашим друзьям из Колумбийского института. Многие из них были и остаются связаны с фирмой «Уильямс и Олбрайт». И еще большее их число охотно вступило бы в такую же связь, додумайся они до этого вовремя. Тем не менее я, пожалуй, приму медаль, не буду ставить ваших друзей в неловкое положение. Делаю я это не для них, а для вас. Вашего поступка я не прощаю. Считаю его предательским и всегда буду так считать. Зато я уважаю то раскаяние, с каким вы исповедались в грехах.

На обратном пути в Америку у меня было время обдумать сложившуюся ситуацию. Я мог ожидать от Вудбери приема похуже. У него было более чем достаточно причин вышвырнуть меня на улицу, во тьму и непогоду. Насколько я изучил вспыльчивость старикана, с его стороны это было бы логично.

Но Бука не вычеркнул меня из числа своих друзей. Он даже всячески старался расположить меня к себе. При всем том его суровая критика заставила меня подвести кое–какие итоги. Пришлось мне признать, что моя позиция абсолютно несостоятельна.

По–настоящему от великодушия Буки мне не стало легче. Если бы старикан дулся или кипятился (а у него, прямо скажем, были на то все основания), то я бы ответил злом на зло и всю свою несдержанность свалил бы на нестерпимое поведение Вудбери. Не позволив же себе ничего, кроме справедливого порицания, он вверг меня в адскую муку. Путь к душевному избавлению был мне отрезан. Я вынужден был признаться Вудбери, да и самому себе, что извинить меня, может быть, и можно, но уж оправдать — никак. По сравнению со мной Вудбери оказался не только лучшим ученым и лучшим конструктором, но и лучшим человеком.

По прибытии в Нью–Йорк я доложился Уильямсу. Он всячески сочувствовал мне по поводу поездки. Он ведь всеми мерами содействовал хлопотам по присуждению медали Вудбери. Проникся искренней приязнью к старикану. С радостью бы подружился с ним, окажись расклад иным.

Выходя из его кабинета, я столкнулся с Олбрайтом.

— Я вами очень недоволен, — затарахтел тот. — Только что прочел в «Нью–Йорк таймс», что вы ездили в Англию с целью вручить этому типу — Вудбери — медаль Фултона.

— Так и есть, — ответил я. — Медаль единогласно присуждена ему Колумбийским институтом. Я там ученый секретарь, и обязанность вручить эту медаль выпала на меня.

— У вас хватает дерзости, вернувшись, заявить мне в глаза, что вы действительно якшаетесь с врагом фирмы «Уильямс и Олбрайт»! Его наглые притязания и вызывающее пренебрежение уже втянули фирму в судебный процесс. Нас вынудили отстаивать свои права через суд. Я многое могу стерпеть, но только не отсутствие преданности у сотрудника.

Я ничего не ответил. Иначе не сдержался бы и отбрил как следует. Значит, Олбрайт хочет меня уволить, вот как? Навряд ли Уильямс примет это со смирением. Не все будет так, как хочется Олбрайту. Я обрадовался перспективе хорошей драки, драки с нокаутами до тех пор, пока противник не изнеможет, — драки с человеком, восхищение которым не парализует мне рук.

На другой день у меня на столе зазвонил телефон.