Читаем Искушение в пустыне полностью

— Мы с удовольствием отделимся и образуем свою отдельную религиозную общину… — сказал Рукин. — Но принимать участие в ненужных, а часто и вредных для души работах мы не будем, потому что, если вступить на этот путь компромисса, то конца на нем не найти. Сегодня вам понадобилась дорога, а завтра телефон, потом трамвай, потом опера, аэропланы, кафе, и вот мы снова в водовороте мирских дел, снова у нас нет ни одной свободной минуты ни для ближнего, ни для Бога. Это все пустое. Брат Макс прекрасно говорил: с бурной поверхности жизни внешней надо направлять свой корабль в тихие воды внутренней гавани Великого Покоя…

— Да… — сказал Макс. — Но не заваливая своей души излишними заботами, не волнуясь, не озлобляясь, не изнуряя себя сверх меры в труде, я думаю, что все же надо принять меры, чтобы наша материальная жизнь протекала наиболее легко. Против дорог я ничего не имею. Они не мешают, но помогают общению людей…

— Конечно, не мешают, но они просто не нужны… — упрямо сказал Рукин. — Живут же здесь в лесах и обезьяны, и животные, и туземцы без дорог.

— Товарищи, у нас пропадает для созидательной работы еще один день!.. — в отчаянии крикнул Рейнхардт.

— Во-первых, ваша созидательная работа совсем уж не так важна, как вы зачем-то стараетесь ее представить… — сказал Рукин. — Искание истины дороже всякой работы… А во-вторых…

— Искатели!.. — презрительно захохотал Десмонтэ. — А сахар наш тем временем весь подмок и пропал…

— Можно жить и без сахара… — спокойно возразил Рукин. — Это не важно. А во вторых, мы же нашли выход и давайте и остановимся на нем: пусть единомыслящие разбиваются на соответствующие группы и пусть каждая группа устраивает свою жизнь по-своему.

— Но дорог строить вы не будете? — бешено крикнул Десмонтэ.

— Нет, не будем… — невозмутимо возразил Рукин.

— А пользоваться ими будете?

— Будет дорога — пойдем дорогой, не будет дороги, и лесом пройдем… — сказал Рукин. — Это совершенно не важно.

— Да для тех-то, кто ее строить будет, важно, черт вас совсем возьми!.. — заорал Десмонтэ. — Слушать птичек всякому приятно.

— Так и слушайте… — отвечал Рукин. — Кто же вам мешает?…

Гаврилов с искаженным бешенством лицом все рвется из рук товарищей на трибуну.

— Но это прямо какое-то издевательство, товарищи!.. — крикнул Рейнхардт. — Это какой-то новый вид саботажа… Мы опять увязли в сетях слов, товарищи, — давайте же переходить к делу! Несколько товарищей образовали инициативную группу, которая внесет сегодня на всех собраниях следующее предложение: во-первых, простым большинством голосов избрать сегодня же исполнительный комитет, который и будет пользоваться всей полнотой власти на острове, чтобы пустить, наконец, работу, а во-вторых, для того, чтобы бороться с нежелательным элементом, примазавшимся к нашему великому делу, чтобы ввести в рамки элементы анархические, образовать чрезвычайную комиссию по борьбе со всеми этими разлагающими явлениями…

— Прекрасно… Значит, опять за жандармов?… — раздались иронические голоса. — А там в тюрьмы, и казни?…

— Так что же! — пожал плечами Рейнхардт.

— Пусть и казни. Без крови на земле ничего не делается…

— Так зачем же мы тогда уехали из Европы? — сказал Рукин. — Это все и там было…

— В Европе казнили, защищая несправедливое устройство общества, — отвечал Рейнхардт, — а мы будем казнить, защищая устройство справедливое.

— Какая же это справедливость! — невозмутимо возразил Рукин. — Я не хочу строить для вас оперетки, а вы меня будете за это казнить.

— Довольно крови!.. — крикнула Надьо и с отчаянием добавила: — И вот мы все разговариваем и разговариваем, а дети брошены без призора и растут, как звереныши…

— Казни плохое начало… — сказал Макс. — И кто будет палачом?

— Можно бросить жребий… — сказал Рейнхардт.

— Никакой жребий не заставит меня сделать то, чего я не хочу… — сказал Макс.

— Разумеется!.. — воскликнула Ева.

— Охотники найдутся, только заплати… — грубо крикнул кто-то.

— И до чего надоела эта болтовня!.. — громко зевнул Гаврилов.

— Кто это сказал об охотниках казнить за плату, товарищи?… — строго сказал Рейнхардт.

— Кто это? — переглядывались все недоверчиво. — Какая гадость! Что же сказавший прячется?… Позор…

— Я должен напомнить вам о той ошибке, товарищи, которая так повредила нам в Европе… — сказал Арман. — Не будем снова повторять ее, не будем впадать в ту страшную канцелярщину, которую завели мы там, когда власть была в наших руках. В каждой улице у нас было по 30 комиссий, а при них 459 подкомиссий, и в конце концов счастливый гражданин социалистической республики без Бедекера не знал, куда ему и ступить…