Читаем Искушение Эльминстера полностью

Рука бога казалась мужской... Теплой и твердой, с крепкой хваткой. Мгновение спустя Эльминстер взревел — или попытался это сделать: дыхание вышибло из его легких. Серебряный огонь бушевал в нем, пронизанный особенно яркой темно-синей полосой, которая, должно быть, была сущностью или подписью самого Азута. Эл ясно увидел это, когда струи пламени вырвались из его собственного носа, рта и ушей. Оно пронизывало его, сжигая все, что находило, терзая его в спазмах предельной агонии. Органы были уничтожены, кровь полыхала, а кожа лопалась, когда плоть под ней кипела... Заплывшими глазами Эльминстер увидел, как Азут превратился в вертикальное веретено пламени — веретено, которое, казалось, каким-то образом пристально наблюдало за ним. Оно подлетело ближе и пробормотало (несмотря на отсутствие рта, который Эль мог видеть):

— Огонь очищает и исцеляет. Пробудись сильнее, самый драгоценный из людей.

Веретено закружилось ближе, касаясь нимба магического огня вокруг Эльминстера, подпитываемого серебряными струями, все еще извергающимися из него, и мир внезапно с ревом взмыл вверх, закружив Эльминстера в экстазе, разрывая на темные капли, низвергнутые в петляющую реку золота... золота, слишком яркого, чтобы смотреть на него, затмевающего солнце. Последний принц Аталантара лежал, растянувшись на камнях без чувств. Вокруг него бушевало серебряное пламя, а рядом плавали два кубка, и между ними кружилось веретено пламени. Пламя коснулось кубка, который держал Эльминстер, он немного подпрыгнул и исчез в огне, извергнув жирные золотые искры несколько мгновений спустя. Затем веретено пламени коснулось огня, бушевавшего вокруг Эльминстера. Тот впитался в него, и усиленное, возвышающееся пламя Азута рухнуло с ревом, который потряс всю Высоту Халиды, омыв Эльминстера, который содрогнулся, но не проснулся, а затем собралось. С извилистой грацией и внезапной неторопливостью пламя поднялось столбом и потекло вверх по краю плавающего кубка Азута в дымящееся там вино. Язык за языком ревущего пламени следовал за ним, исчезая в жидкости. В конце концов, все, что осталось, был тот кубок. Струйки вина поднимались от его наполненного до краев содержимого как дым, взметнувшийся на ветру.

Он был первым, что Эльминстер увидел — и осушил — на следующее утро.

Кубок исчез в воздухе во время последнего глотка, ничего не оставив после себя. Эльминстер улыбнулся туда, где он был, встал и покинул Высоту с легким сердцем и телом, которое снова почувствовало себя новым и молодым. Он остановился у первой попавшейся неподвижной лужи воды, чтобы посмотреть вниз, на свое отражение, и убедиться, что оно принадлежит ему. Так оно и было, ястребиный нос и все такое. Он скорчил гримасу своему отражению, и оно сделало то лицо, которое должно было сделать ему в ответ. Спасибо, Мистра. 

Когда по утрам царил холод, между деревьями густо стелился туман. Немногие жители Старна отваживались заходить так далеко в Лес Воющих Призраков, так что добыча была в изобилии — а воющих призраков Иммейра никогда не видела. Ее мешок был уже наполовину полон орехов, ягод и листьев альфрана. Скоро цветы лунного тыча прорастут горстями среди деревьев, а за ними последуют скрипкоголовы и масляные шишки... И подумать только, некоторые люди — даже кое-кто из старнцев —утверждали, что только охотник, который умеет добывать по оленю в декаду, может жить в лесу. Иммейра задумчиво потерла зудящую щеку и посмотрела назад, туда, где деревья поредели. За полями за ними, внизу, в долине, где Дорога Гара пересекала Ларрауден, стоял Старн Бакралама. «Сорок домов, полных любопытных старух, которые весь день ткут плащи, в то время как их овцы бродят без присмотра», — однажды описал это бард Талост. Давние старнцы все еще злились из-за этих слов, и до сих пор изобретали новые и красочно закрученные проклятия, которые боги могли бы — и должны были бы —наслать на чрезмерно критичного барда. Насколько могла судить Иммейра, Талост все уловил правильно, но она уже поняла, и хорошо усвоила, что истина не обязательно высоко ценится в Старне.