Читаем Искупить кровью! полностью

Сшитая под заказ гимнастерка трещала под тяжестью двух переспелых грудей шестого размера. Тот же эффект создавала зеленая юбка, обтягивающая, как барабан, крутые полные бедра, налитые женской зрелостью и опытом непрерывных любовных утех. Плотоядные глаза болотного цвета смотрели на мужчин так, словно ощупывали. О ее ненасытном женском нутре в палатах ходили легенды.

Злые языки даже рассказывали, что путь в санитарную команду проходил исключительно и непременно через постель начхоза. Те, кому удавалось довести лейтенанта Изворскую до любовной испарины, попадали в команду, получая возможность отодвинуть отправку на фронт на неопределенное время. На сколько? Этим вопросом ведала исключительно Изворская. Прежде всего передовая ждала неумелых в науке управления могучими Катькиными ляжками. Наоборот, выказавших в данном вопросе ретивость начхоз задерживала в санитарной команде, изредка давая им раздвинуть свои тяжелые колени. Что-то на манер мужского гарема. Самые же неутомимые попадали в разряд любимчиков лейтенантши-султанши. И наглели соответственно, по мере возрастания степени доступа к монаршему телу. Постоянно ошивались на кухне, жрали за троих, и не помышляя о фронте.

Вела себя Катька в госпитале полновластной хозяйкой, и даже подполковник Лемешев старался не конфликтовать с лейтенантом хозслужбы. Рассказывали, что в конюшне ее жеребцов значились важные чины из штаба корпуса. К тому же помимо амурных она лихо крутила и иные делишки, по-крупному распоряжаясь «налево» медикаментами и главной ценностью фронта – спиртом. Умела бабища крутить торсом, во все тяжкие пользуя народную мудрость: «Кому – война, а кому – мать родна».

VI

На эти и многие другие детали «прифронтовой» жизни Андрей старался не обращать внимания. Вообще, многое здесь, в ближнем тылу, резало ему глаза, казалось неправильным и несправедливым.

Ясно почувствовал Аникин, что за те почти полгода, что поварился на передовой, напрочь отвык он от мелкопакостной плесени, буйно цветущей на гражданке. На то она и линия фронта, что выпрямляла даже самые изломанные судьбы, выковывала стойкие характеры из самых распоследних слюнтяев, на всю оставшуюся жизнь прививала простые, но извечные понятия товарищества и справедливости. Немало таких примеров своими глазами повидал Андрей и в части, и в особенности в штрафной роте.

Как-то, размышляя после очередной, сделанной Лерой перевязки – самых счастливых минут в теперешней жизни Аникина, – он поймал себя на мысли, что ведь, действительно, за прошедшие почти полгода он окопы практически не покидал. Даже к так называемому прифронтовому, первому эшелону тыла не подбирался ближе харьковского лагеря НКВД. По военным меркам полгода на передовой – целая вечность, прорва времени. Достаточно, чтобы привыкнуть к простой окопной истине: говори то, что думаешь, а если сказал, сделай. И отвечать за содеянное по всей строгости военного времени. Несмотря на жесткое, порой жестокое обращение с нарушителями «особистов» и в пересыльных пунктах, и в лагере, «ежовые» порядки в штрафной роте, мало встречал Андрей тех, кто плакался на несправедливость. Война идет, вся страна не на жизнь, а на смерть борется с фашистской гадиной, так что не до личных соплей…

В штрафную роту порой гремели из боевых частей за мелкие провинности. Вызвался солдат в ближайшее село за жратвой для отделения или насчет сердечных дел сговорился, нарвался на «особистов», или патруль, или заградотряд и… все, пиши пропало, минимум на три месяца – в штрафники, искупать свой грех перед Родиной.

А здесь – целые толпы дармоедов, откровенно и нагло «косящих» от передовой, лихо примазавшихся к теплому месту с бронью и отсрочкой от фронта. И ведь даже не скрываются. Некоторые умники еще и награды нацепят, как значков «Ворошиловский стрелок» или «Член ОСОАВИАХИМа». И ходят, щеголяют, девкам хвосты накручивают.

VII

Такой же тихий дым коромыслом творился и при госпитале, в окружении лейтенантши Катьки. Начальник – человек новый, попробовал было с наскока решить проблему. Ликвидировать паразитирующий нарыв на теле лечебного учреждения. Однако его вызвали в штаб корпуса и недвусмысленно объяснили свободу маневра: мол, от сих до сих. Приказали лечить раненых и не создавать на свою голову лишние заботы.

Об этом в мельчайших подробностях Андрею поведал Тереха, он же Поликарп Терентьев, ефрейтор саперного батальона, знаток всех свежайших новостей и закулисных госпитальных интриг. На лечение он поступил с огнестрельным ранением живота. Как шутил сам Тереха, саперу словить пулю редко удается, чаще мина или снаряд ноги-руки поотрывает. А поскольку его случай – уникальный, им и занимается лично подполковник Лемешев.