Читаем Искра надежды полностью

— Иззи, — проговорил Паркер, — ты согласишься выйти за меня?

Когда Джой провели в послеоперационную палату, там находилась только одна женщина. Одетая в спортивную куртку и тапочки, она плакала.

— Садитесь вот сюда, в кресло, милочка, — сказала медсестра, бросив взгляд на вошедшую пациентку, и протянула Джой пакет сока и пачку рулетиков с повидлом из инжира. — Таблетки азитромицина у вас с собой?

Джой кивнула.

— Вот и хорошо. Принимайте, как прописал доктор. Через два часа можно принять мотрин или адвил, только ни в коем случае не аспирин, поняли? Он разжижает кровь. А вот рецепт на спринтек — это противозачаточные таблетки, которые вы выбрали, так ведь?

Джой рассеянно кивнула. Она не могла отвести глаз от той другой женщины, которая так горько всхлипывала, что Джой чувствовала неловкость, словно вмешивалась в жизнь человека, переживавшего неподдельное горе. Почему же сама Джой не плакала? Не было ли это подтверждением того, что она подсознательно стремилась доказать себе, что мать из нее получилась бы никудышная?

— Извините, я вас оставлю на минутку. — Медсестра Гарриет подошла к креслу той женщины и положила руку ей на плечо. — Как вы себя чувствуете? Сильно болит?

Женщина, не сказав ни слова, отрицательно помотала головой.

— Вам грустно оттого, что пришлось принять такое решение?

«А кому не грустно?» — подумала Джой. Черт бы побрал ту ветвь эволюции, которая возложила на женщину продолжение рода — а заодно и всю мерзость, что с этим связана! Она подумала обо всех тех женщинах, которые сидели раньше в том же самом кресле, где теперь сидит она, о том, что приводило их сюда и что заставляло их пути пересечься на короткий отрезок времени. Сестры по несчастью…

Женщина взяла салфетку из протянутой сестрой Гарриет коробочки.

— Порой нам приходится выбирать из двух зол, — стала утешать медсестра, обнимая женщину. — Вы здесь уже достаточно долго. Если вы уже в состоянии идти, я могу вызвать вашего водителя.

Через несколько минут женщина встала и медленно пошла к выходу, а рядом с ней беспомощно топтался молодой паренек, совсем еще мальчишка. Он положил было руку ей на плечо, но женщина стряхнула ее. Джой провожала их глазами, пока они не скрылись из виду, идя вместе, но соблюдая дистанцию в четверть шага.

Джой надела наушники и заполнила голову музыкой вместо мыслей. Если бы кто-нибудь спросил, она сказала бы, что слушает Бейонсе или Лану дель Рей, однако на самом деле она слушала музыку из «Русалочки»[41]. Этот компакт-диск ей подарили на день рождения в одной из ее приемных семей, и она запомнила все тексты до последнего слова. Когда бывало по-настоящему плохо, Джой обычно прятала голову под подушку и шептала только самой себе: «Ну разве я не похожа на девушку, у которой есть все?»

— Мисс Джой, — обратилась к ней сестра, — давайте измерим температуру и давление. — Она подошла к Джой, сидевшей в слишком большом для нее кресле.

Джой не мешала сестре Гарриет вставить ей в рот термометр, а на руку прикрепить манжету тонометра. Лишь посмотрела на высветившиеся на маленьком дисплее красные цифры — они показывали, что ее тело, пусть и вытерпевшее немало, все-таки работает как положено.

— Сто десять на семьдесят пять, температура девяносто восемь и шесть[42], — сообщила сестра. — Нормально.

Нормально!

Да ничего не нормально!

Весь мир перевернулся.

У нее было два сердца, а теперь их нет.

Она была матерью, а теперь — больше нет.

Джордж сидел в своем грузовике, крепко сжимая руль в руках, зажигание было выключено. Перед Джорджем стоял выбор из двух возможностей. Можно было снова завести мотор и вернуться домой, сделав вид, будто никуда и не уезжал. Либо закончить то, что начал.

Он тяжело дышал, словно пробежал несколько сот миль, стремясь как можно дальше уйти от правды, которая была для него непостижима.

Джордж вспомнил, как они с Лиль принимали участие в церковном бдении «Тридцать дней ради жизни». Сменяя друг друга, верующие круглосуточно молились у здания Законодательного собрания штата, взяв с собой одеяла, раскладные стулья и термосы с горячим шоколадом. Прихожане держались за руки и молили Иисуса направить законодателей на путь истинный. Лиль была тогда еще ребенком, лет восьми-девяти, и, пока взрослые возносили молитвы, она с другими детишками носилась по лужайке. Джордж видел, как дети в темноте пишут свои имена бенгальскими огнями, и подумал тогда, что за них-то и борется движение.

И как же могла Лиль пойти на аборт?

Должно быть, на нее оказали сильное давление. Не иначе как кто-то ей сказал, что только так и нужно поступить. Но не могла же она поверить в то, что он ей не поможет, не вырастит ребенка, не сделает всего, что она только захочет…

В глубине души все же сидела неотступная мыслишка, словно червь в яблоке: «А что, если этого-то она и хотела?»

Джордж этому не верил. Он просто не мог поверить. Она была хорошей девочкой, потому что он всегда был хорошим отцом.