Читаем Искатель, 2000 №7 полностью

Лузгин поморщился, но кофе принялся пить с жадным удовольствием. Эльга его разглядывала, нет, любовалась.

Спортивная фигура словно отштампована на каком-то станке очень высокой точности. Голова вскинута как у человека, видевшего горизонт. Темные волосы приподняты волнисто и по краям оторочены чистой сединой. Серые глаза внимательны к тому, что видели на своем горизонте. Может, они и не серые, а их такими делал костюм в мелкую узорчатую елочку?

— А это что? — Эльга показала на пластмассовую полусферу компьютера.

— Трэкбол.

— Что такое «трэкбол»?

— Мышь.

— Ага.

— Нам бы терафлопный компьютер…

— А он что, кофе варит?

— Триллионы операций в секунду. Заменит миллион персональных компьютеров.

Эльга отыскала свободное местечко: какой-то ларь, покрытый пенопластом. Сев, она слегка откинула спину, опершись на отставленные за себя ладони. Грудь поднялась, готовая заслонить ее лицо. Лузгин улыбнулся.

— Эльга, у меня есть жена.

— Такие мужчины, как вы, женам не принадлежат.

— А кому?

— Особым женщинам.

— Тебе, значит.

— Мне, — подтвердила она.

— Эльга, я принадлежу науке.

Он скосил глаза на ее платье «первоцвет». Материи букле, видимо, не хватило, поэтому бедра сбоку прикрывали тонкие кружева; белая плоть сквозь них казалась теплой и сияющей, словно отлитая из теплого жемчуга. Он поднял взгляд на ее лицо: большие зеленоватые глаза смотрели требовательно.

За стеной высокий мужской голос был готов сорваться на крик. Эльга поинтересовалась:

— Завлаб и вас так распекает?

— Не решается.

— Виталий Витальевич, вы должны быть на его месте.

Видимо, последние слова секретарши его задели:

— Эльга, пришла мода на молодых руководителей. Смотришь, придет время и на умных.

— И на талантливых, — добавила она.

— Знаешь, какой руководитель опасен? Который не знает, что делать, но знает, что надо что-то делать.

— Не уловила…

— Который знает, что ему надо управлять, а не знает как.

Эльга сделала неопределенное движение. Будь в кабинете четвертая стена и не просматривайся он как в музее, движение секретарши стало бы определенным, таким, каким было написано на ее лице, вернее, нарисовано яркими чувственными красками, — она прижалась бы к губам Лузгина, к живописно седеющей голове, к груди, в которой билось его неугомонное сердце…

— Виталий Витальевич, сегодня ночью я писала стихи. Про вас. Прочесть?

— Надеюсь, не поэма?

— Обывателю претит влюбляться.

И поэтому страдать.

Он не хочет волноваться — Обыватель жаждет обывать.

— Это я-то обыватель? — засмеялся Лузгин.

— Вы боитесь переменить свою жизнь.

— На что переменить?

Похоже, Эльга только и ждала этого вопроса. Соскочив с пенопласта, она бросилась к Лузгину с такой энергией, что он защитился поднятой рукой, опасаясь ее прыжка ему на колени. Заговорила она с жаром, от которого кожа блондинки порозовела:

— Вам предлагает себя самая красивая женщина нашего учреждения! А вы?!

— Эльга, ну возьму я эту самую красивую женщину нашего учреждения… А что дальше?

— Уедем.

— Куда?

— В США или в Канаду.

— Это зачем же?

— Вас тут не ценят и пути не дают.

Лузгин улыбнулся через силу, словно его губы потяжелели каменно. В словах девушки оказалось слишком много правды: она была самой красивой женщиной их НИИ и его, Лузгина, тут не ценили. Он молчал. Секретарша ждала, как будто на ее слова можно дать скорый ответ.

— Эльга, а зачем ехать в Америку?

— Там хорошо.

— Ну и что? У моего соседа по дому тоже хорошо, но я же к нему не переселяюсь.

— Шутите?

— Эльга, кто меня ждет в Америке?

— Талантливых людей там всегда ждут.

— А как же Россия?

— Виталий Витальевич, вы случаем не вступили в коммунистическую партию?

В зеленоватых глазах секретарши блеснули светлые прожилки, похожие на крохотный электрический разряд. Такое экзотическое выражение злости обескуражило Лузгина. Он хотел сказать…

На пороге, то есть на том месте, где должна быть четвертая стена, появился рабочий из отдела механика.

— Витальич, спиртяшки не найдется?

— Я им не пользуюсь.

— Пойду в бухгалтерию.

— Там-то откуда спирт?

— Если наука, то спирт должен быть у всех…

Эльга взяла пустую чашку и пошла с той же гордостью и осторожностью, словно кофе осталось налитым до краев.

Ирина Владимировна вернулась из магазина, вернее, из магазинов. Она не работала. Разве ходить по магазинам и вести домашнее хозяйство не работа? Женщин уравняли с мужчинами. Правильно. Но это совсем не значит, что женщина должна делать мужскую работу: руководить фирмами, водить самолеты, служить в милиции и заседать в Думе.

Прежде чем сесть в лифт, она глянула в почтовый ящик. Какое-то извещение. Наверно, счет за междугородный разговор — Виталий умудрялся вести телефонные беседы из дома, из автомобиля.

Поднявшись в квартиру и освободившись от покупок, Ирина Владимировна глянула в извещение — на какую кругленькую сумму? Никакой суммы не значилось. Вместо нее стояли три крупные буквы — КВД. Почтальонша ошиблась ящиками и бросила им чужую бумажку.

Но адрес правильный. Не только адрес — бумага адресована личной ей, Ирине Владимировне Лузгиной. Уведомление. Из КВД. В скобочках давалась расшифровка: кожно-венерологический диспансер.