Всё по пути навевает воспоминания. Хотя бы этот старый клён, на который мы с Паркером залезали, соревнуясь в том, кто взберется выше, пока он однажды не упал с вершины, добравшись до тонких веток. Тогда он сломал себе руку и не мог плавать всё лето, и я из солидарности тоже обмотала себе руку бумажными салфетками и скотчем.

Старая  Гикори Лэйн, улица Паркера, была нашим любимым место для игры в «кошёлек или жизнь», и всё потому, что для миссис Ганрахан все дети были на одно лицо и она вновь и вновь давала нам батончики Сникерс, несмотря на то, что мы звонили ей в дверь три-четыре-пять раза подряд.

Участок леса, где мы убедили Дару в том, что обитающие там феи украдут её и уведут в страшный потусторонний мир, если она не будет делать то, что мы ей велим.

Всё это было как концентрические круги, которые всё росли и росли как круги на спиле дерева, по которым можно затем установить время. А может, мы двигались из внешних колец к внутренним, к началу, к корням и к сердцевине, потому что чем ближе мы приближались к дому Паркера, тем больше становилось воспоминаний, перед глазами мелькали летние ночи и игры в снежки, и вся наша жизнь, пока мы не дошли до крыльца его дома. Паркер открыл дверь, и на нас полился тёплый свет. Вот и дошли, прибыли в самый центр круга.

Паркер всё-таки потрудился надеть рубашку, хотя и поверх футболки. Он всё еще был в джинсах и в своих синих кедах, покрытых потускневшими знаками и каракулями. А на левой внутренней подошве виднелась надпись маркером «Ники самая великая ВОНЮЧКА!!!»

- Мои любимые девочки, - произносит Паркер, раскрывая свои объятия.

И лишь на долю секунды, когда наши взгляды встречаются, я тут же забываю обо всём и спешу к нему.

- Такой горячий, - говорит Дара, проходя мимо меня, и тут я возвращаюсь в реальность.

Поэтому я быстро отступаю назад, отворачиваясь и давая ей первой добраться до него.

20 Июля: Дара

ПОСЛЕ

«Ты идёшь на вечеринку в Дринке? Паркер рассказал мне о ней.»

Когда я выхожу из ванной, я вижу под своей дверью записку, написанную на бумаге для заметок кремового цвета. Ники - единственная, кому нет еще сотни лет, но при этом она использует бумагу для заметок. А её почерк настолько аккуратен, что каждая буква является маленьким архитектурным шедевром. Мой же почерк выглядит так, будто Перкинс проглотил несколько букв, а потом его вырвало на листке бумаги.

Я наклоняюсь, морщась от боли в спине, беру записку и, скомкав, бросаю её в мусорное ведро в углу. Она попадает на краешек ведра и отскакивает от него на пол в груду грязных футболок.

Я натягиваю на себя майку и шорты из хлопка, беру свой ноутбук в кровать и быстро кликаю на страницу Фейсбука. Как только она открывается, я просматриваю все сообщения, оставшиеся на моей стене без ответов и без лайков.

«Мы скучаем и постоянно думаем о тебе!!!»

«Мы тебя очень-очень любим»

Я ничего не публиковала на своей странице после аварии. А зачем мне это? Что я вообще могу им написать?

"Мне надоело плакать в одиночку субботними вечерами?"

"Я безнадежно покрыта шрамами до конца жизни?"

"Я, наконец, могу согнуть колени, как нормальный человек!?"

Я кликаю мышкой по ярлыку YouTube, но перед глазами всплывает лицо Паркера - он жмуриться от света, отражающегося на лобовом стекле автомобиля, у него аккуратные и короткие ногти, точно такие, какие и должны быть у парня. Его брови, густые и темные, сведены вместе. Вся семья Паркера обладала норвежской внешностью - они все были светловолосы, вежливы и улыбчивы, словно возвращались домой с открытого океана с огромным уловом любимой еды норвежцев - селёдки. Однако, у Паркера, почему-то, кожа была оливкового цвета, а волосы тёмными, словно произошла какая-то ошибка, и это делало его еще милее.

И вдруг, мысль о том, чтобы провести дома еще одну ночь за просмотром тупых видеоклипов и бесконечных сериалов, становится просто невыносимой. Во мне просыпается какое-то желание, между лопатками у меня горит, словно оттуда вырвутся крылья и унесут меня прочь отсюда.

Мне необходимо выбраться из дома. Необходимо доказать, что я не боюсь увидеть ни его, ни моих старых друзей, ни кого-либо еще. И Ники я тоже не боюсь, и того ощущения, которое теперь просыпается во мне при ее виде – ощущение разбитости. Я чувствую это каждый раз, когда слышу грохот ее музыки внизу – инди-попа, солнечно-веселой музыки, ведь у Ники нет депрессии, или когда я слышу, как она зовет маму на помощь в поисках любимых джинсов. Каждый раз, когда я прихожу в ванную, всё еще влажную после её душа и пахнущую «Нитроджиной», каждый раз, когда я вижу её кроссовки на лестнице, или когда вижу её футболку для хоккея на траве вперемешку с моим бельем для стирки, я начинаю думать, что она столбит за собою место.

ГОРОД: НОРМАЛЬНЫЙ.

НАСЕЛЕНИЕ: 1.

Быть может, она всегда заставляла меня так себя чувствовать, но только после аварии я в состоянии осознать это.