Хэммет Дэшил

Ирония судьбы

Дэшил Хэммет

Ирония судьбы

перевод В. Альтштейнера

- Но Боже милостивый, Элоиза, я же люблю тебя!

- Но Боже милостивый, Дадли, я же тебя ненавижу!

Элоиза передразнила мужа с такой ледяной злобой, что, как она и рассчитывала, губы Дадли дрогнули, а измученное лицо побелело. Эти знакомые, а на сей раз и ожидаемые признаки боли доставили ей удовольствие, но одновременно и пробудили гнев. Будучи на пару дюймов выше, она окинула мужа с этой высоты заученно-оскорбительным взглядом жестоких серых глаз - двух стальных капель на прекрасном эгоистичном лице - от копны каштановых волос, спадавших на лоб, до носков маленьких ботинок. Затем она снова посмотрела в его страдальческие рыжевато-карие глаза.

- Да что ж ты такое? - спросила она с холодной горечью. - Ты не мужчина. Может, ты ребенок? Насекомое? Или что другое? Ты знаешь, что ты мне не нужен - ты никогда и никем не станешь. Я тебе об этом совершенно ясно сказала. И все-таки ты не собираешься дать мне свободу. Хоть бы я тебя не видела никогда - хоть бы я за тебя никогда не выходила - хоть бы ты помер!

Ее голос - а обычно Элоиза прилагала все усилия к его модуляции - от гнева сделался резким и визгливым.

При каждом презрительном слове ее муж вздрагивал, точно от удара, но молчал. Дадли был слишком чувствительной натурой, чтобы дать какой бы то ни было отпор. Там, где человек погрубее взял бы верх над этой женщиной на ее собственной территории (или хотя бы сравнял счет), Дадли Мори был беспомощен. И, как всегда, его беспомощность и молчание только подстегнули ее.

- Художник! - издевалась она, наполняя каждую фразу тяжким презрением. - Да ты же у нас гений, ты собирался стать знаменитым, богатым и еще Бог весть каким! А я на все это купилась и вышла за тебя - за безмозглого слабака, который никем никогда не станет. Художник, как же! Художник, рисующий картины, на которые никто и не взглянет, не то что их купит. Утонченные, надо понимать, картины. Утонченные! Слабая, блеклая мазня - точно как тот дурак, который ее намалевал. Дурак тупоголовый, размазывающий краску по холсту - слишком он, видите ли, хорош для коммерческого искусства! Слишком хорош для чего угодно! Двадцать лет ты угробил на изучение живописи, а все не можешь разродиться картиной, на которую хоть кто-нибудь дважды посмотрит! Великий. О да, ты велик - дурак ты превеликий!

Она замолчала, чтобы полюбоваться результатом своей тирады. Результат, безусловно, был достоин ее ораторского искусства. Колени Дадли Мори дрожали, голова поникла, пустые глаза уставились в пол, а по бледным щекам стекали слезы.

- Вон! - крикнула она. - Вон из моей комнаты, пока я тебя не убила!

Он повернулся и, спотыкаясь, вышел.

Оставшись одна, Элоиза гневно заметалась по комнате мягкой походкой пантеры. Верхняя губа ее приподнялась, обнажив мелкие ровные зубки; кулаки сжались; глаза горели яростью, более красноречивой, чем никогда не появлявшиеся в них слезы. Минут пятнадцать она мерила комнату шагами. Затем распахнула дверцы гардероба, схватила пальто - первое попавшееся, - шляпку и покинула комнату, которая казалась слишком мала, чтобы вместить ее гнев.

Горничная, вытиравшая в холле пыль с балюстрады, посмотрела на разъяренное лицо госпожи с тупым удивлением. Элоиза прошла мимо без единого слова, едва ли заметив ее, и спустилась по лестнице, но у входной двери внезапно остановилась. Ей припомнилось, что, проходя мимо двери в библиотеку, она увидела, что ящик стола выдвинут - как раз тот, в котором хранился револьвер Дадли.

Она вернулась в библиотеку. Револьвер исчез.

Элоиза в раздумье прикусила губу. Должно быть, Дадли забрал револьвер. Неужто он и в самом деле себя убьет? Он всегда был болезненно чувствительным, и у него достанет смелости зайти так далеко, хоть он и неудачник - дурак, все валандающийся со своими красками. Его неспособность достичь успеха в каком бы то ни было деле являлась скорее следствием необычайной чувствительности, чем чего-либо иного. И, если как следует его подтолкнуть, эта чувствительность легко могла привести его к самоубийству. А если и так? Что тогда? Не следует ли... Ну нет! Он с тем же успехом может завалить и это дело, как всегда все заваливал, и история кончится неприятнейшей оглаской.

Элоиза решила немедленно отправиться в студию мужа - ничего другого ей не оставалось. Позвонить она не могла: в студии отсутствовал телефон. А, приехав вовремя, она могла бы его остановить; кроме того, попытку самоубийства, или самое намерение, возможно, удастся использовать, чтобы вырвать развод. Законники - народ искусный по части выворачивания фактов наизнанку в пользу клиента. А если она и опоздает - что ж, она свое дело сделала. Элоиза достаточно хорошо знала мужа, чтобы не сомневаться: он в студии.

Она вышла из дома и села в трамвай. Линия проходила как раз рядом со студией Дадли.