Читаем Иоанн Дамаскин полностью

Несмотря на удаление его от императорского двора, он был полон оптимизма и честолюбивых надежд. То, что произошло в судьбе Конона Исаврянина, любому другому могло бы вскружить голову, но только не вновь испеченному патрицию Льву. Он твердо верил в свою счастливую звезду и считал свое возвышение лишь первой ступенькой к будущей предреченной ему славе. Вчерашний простой солдат, ныне облеченный высшим сановным титулом и обласканный вниманием императора, он все же мечтал о военной карьере полководца. В душу его запали слова, сказанные протоспафарием Стефаном перед взятием Константинополя: «Теперь, Лев, держи покрепче свою фортуну. Если хорошо проявишь себя в этот раз, даю руку свою на отсечение, быть тебе патрицием и стратигом какой-нибудь фемы». В действительности патрицием он стал, но вот его товарищи Варисбакурий и Салибан получили генеральские чины, а он так и остался спафарием. Лев считал себя обделенным. На одной из дружеских попоек он намекнул протоспафарию Стефану про свою обиду. Где ему, не искушенному в дворцовых интригах, было знать, что уже на следующий день Стефан Русия, в свою очередь обеспокоенный возвышением Льва, с озабоченностью докладывал Юстиниану о честолюбивых мечтах Льва Исаврянина. Юстиниан глубоко задумался: «Что за этим кроется? Уж не мечты ли о императорском троне?» Пример Леонтия был для него болезненным напоминанием, что возвышение честолюбцев может быть опасно для трона. Обо всем этом он продолжал размышлять уже в своей спальне. Ему не хотелось решать сгоряча судьбу своего любимца спафария Льва. Так ни до чего и не додумавшись, император забылся тревожным сном, скорее напоминавшим дремоту. Уже под утро ему приснилось, как на него с гиканьем несется конница абазгов с обнаженными саблями. Юстиниан сразу же очнулся от сна. За окном императорской спальни чуть брезжил рассвет. Сон навеял на него неприятные воспоминания о событиях в изгнании, которые чуть было не стоили ему жизни или позорного пленения. «Надо возвращать влияние империи на Кавказе. В первую очередь наказать абазгов, отошедших под власть сарацин, и на их примере показать всем другим народам, кто является подлинным властелином в тех землях». Юстиниан лежал на своей огромной царской постели под пурпурным шелковым балдахином в ожидании трех традиционных ударов в дверь, которыми будили каждое утро василевсов на протяжении уже сотен лет. «Традиция — это самое священное, что есть в нашем государстве, — размышлял Юстиниан, — традиции, повторяемые с неизменностью изо дня в день, вносят в душу спокойствие и уверенность: так было, так есть и так будет. Жизнь человека такая зыбкая и ничтожная, но вот она вплетается в неизменную канву традиции и обретает в ней свое высокое предназначение служения общему делу — государству...» Домыслить Юстиниан свои рассуждения не успел. В дверь постучали три раза. Он встал и оделся без посторонней помощи, в этом тоже была традиция византийского двора. Затем Юстиниан вышел из спальни и направился в Золотой зал, чтобы там помолиться перед иконой Спасителя, стоящей в красивой мраморной нише. После молитвы Юстиниану принесли небольшую трапезу, состоящую из двух яиц, куска сыра и свежевыжатого персикового сока. После завтрака Юстиниан принял магистра оффиций и обсудил с ним не только распорядок дня, но и обстановку на Кавказе. Затем явился с докладом префект города. После ухода префекта император потребовал к себе великого логофета и спафария Льва Исаврийца. Войдя в Золотой зал, главный казначей империи и спафарий Лев поклонились Юстиниану до земли и встали молча перед троном, ожидая его распоряжений.

— Я слышал, Лев, — сказал император, сверля глазами спафария, — что ты недоволен своим положением при моей персоне и желаешь проявить себя в качестве стратига.

Лев побледнел, опустив глаза вниз. А логофет боязливо отодвинулся от спафария, чтобы дать понять императору о своей неприязни к спафарию, посмевшему быть недовольным своим положением. От внимательного взгляда Юстиниана не ускользнуло и малейшее движение его приближенных. Лев, справившись со своим волнением, с достоинством отвечал:

— Мне остается только скорбеть, государь, о том, что слух твоей священной особы оскверняют клеветники и мои недоброжелатели. Бог свидетель, что я предан тебе всей душой и готов умереть за тебя в любую минуту. Всем своим положением я обязан только тебе, моему господину, и никому другому. Слова клятвы, произнесенные мною, теперь навсегда написаны на скрижалях моего сердца.

— Я тебе верю, мой верный Лев. Потому и хочу поручить тебе очень ответственное дело. Ты поедешь на Кавказ и приведешь тамошние народы к повиновению нашему престолу. Тебе надо убедить дружественный нам народ аланов напасть на абазгов, вошедших в тесное сношение с сарацинами. Абазги должны поплатиться за свое предательство. Пусть все знают, что василевс ромеев не прощает измены. Великий логофет снабдит тебя золотом, достаточным для оплаты военного похода аланов. Если ты с честью справишься с этой непростой миссией, то быть тебе стратигом фемы.