Читаем Иоанн Дамаскин полностью

— Запомни, сын мой, власть василевса — это тяжелый крест, а с креста не сходят, с него снимают. Тебе сейчас только шестнадцать, но пусть тебе послужит утешением то, что и я, твой отец, принял царствование в шестнадцать лет. Царская власть в один день способна превратить отрока в мужа. Заговорщики, убившие моего отца, этого не понимали, а когда поняли, было поздно. Я всех их настиг и жестоко покарал. И вот что еще запомни, сын мой: перед василевсом должны преклоняться все без исключения. Сам же василевс должен поклоняться только Богу и подражать Христу. Во Христе две воли: Божественная и человеческая. Но — человеческая воля Христа полностью покорилась Его Божественной воле. У василевса есть тоже две воли: человеческая и царская. Человеческая воля, вопреки пользе государства, может захотеть проявить жалость и милосердие, царская же никогда не должна этого делать. Для нее существует только одно оправдание всех деяний — благо государства. Один раз человеческая воля Христа заявила о себе в Гефсиманском саду: «Да минует Меня чаша сия». Представь себе, сын мой, что было бы, если бы она возобладала. Спасение рода человеческого не совершилось бы.

Отец замолчал, и было видно, что слова дались ему с трудом, затем продолжил:

— И еще запомни, сын мой, древние говорили: хочешь мира — готовься к войне. Потому всегда готовься к войне. Хотя я и подписал с сарацинами мирный договор, но пусть тебя это не успокаивает. Соблюдается этот договор не потому, что он написан на бумаге, а потому, что у сарацин нет сил для войны. Как только эти силы появятся, ты снова увидишь их под стенами Константинополя. Не жди, сын мой, окончания срока этого договора, но как только почувствуешь их слабость, сразу же наноси удар первым, победителей не судят. Все, мне пора. Хочу побыть с Богом наедине в свои последние минуты жизни. А ты иди, тебя ждет трон василевса. Да ниспошлет тебе Господь мудрость и силу!

Но когда Юстиниан, поцеловав руку отца, направился к выходу, тот снова окликнул его:

— Ты знаешь, я чувствую, что сегодня Господь снял меня с царского креста. Теперь я имею право на свою человеческую волю, а потому говорю тебе: прощай, сын мой. Нас было двое, теперь ты остаешься один, и мне искренне жаль тебя, мой мальчик.

Юстиниан впервые в своей жизни видел, как его отец плачет. Он и сам, еле сдерживаясь, выбежал из спальни, и только когда добежал до своих покоев, дал волю слезам. Затем он встал, умылся и вышел, чтобы повелевать. Никто не должен видеть слабости императора. С этого времени слезы будут лить только те, кто вздумает перечить его царской воле.

Десять лет прошло с того времени. Десять лет одиночества. Даже мать для него стала чужим человеком. Вокруг себя он видел лишь страх и подхалимаж придворных лизоблюдов. Пожалуй, из всего своего окружения он доверял только двум людям: сакелларию Стефану, который был предан ему, как цепной пес, и генеральному логофету Феодоту, самозабвенно выбивающему налоги из его подданных. Юстиниан специально подобрал себе таких помощников, которые не были связаны семейными узами и не водили дружбы с сенаторской знатью; они полностью зависели только от него одного.

Десять лет — постоянных войн, дипломатических интриг, устранения церковных смут и гражданских нестроений, и все на нем одном. Он устал. Устал нести свой царский крест в одиночестве. Душа Юстиниана сжималась в тоске и жажде обновления. Сегодня во время ристалищ с ним что-то произошло. Среди мятущихся страстей и безумно орущей толпы император увидел человека. Да, именно человека, а не его жалкую пародию. Это был юноша, исполненный какой-то особенной светлой чистоты. В этом скопище людей он был, как ограненный алмаз, лежащий на берегу моря среди серой гальки.

Раздумья василевса прервал приход протоспафария. Стефан доложил, что привел Иоанна, который ожидает в соседних покоях. Затем обстоятельно рассказал императору все, что смог узнать об Иоанне.

— Приведи его, — повелел император.

2

Протоспафарий провел Иоанна на террасу и склонился в почтительном поклоне перед Юстинианом.

— Твое повеление исполнено, государь.

Василевс взмахом руки отпустил Стефана и перевел взгляд на юношу. Иоанн в замешательстве смотрел на императора, не зная, как ему нужно поступить в этом случае.

— Прости меня, государь, за мое невежество, — наконец вымолвил он, — но я не знаю обычаев византийского двора и потому пребываю в полной растерянности.

Юстиниан слегка улыбнулся:

— Представь себе, Иоанн, что мы с тобой просто два путника, случайно повстречавшиеся в пустыне. Вокруг нет ни дворцов, ни людей. Какие в пустыне могут быть церемонии?

— Мне это легко представить, государь, у нас в Сирии много пустынных мест.

— Вот и хорошо, проходи и садись, в пустыне особенно приятно утолить жажду.

Он подвел Иоанна к небольшому низенькому столу, уставленному фруктами, соками и вином. Они по-восточному обычаю возлегли возле стола, облокотившись на небольшие подушки.

— Что тебя, Иоанн, сын Сергия, привело в Константинополь и почему ты искал со мной встречи?