Читаем Инженеры Кольца полностью

На этом далеком северо-западе Оргорейна, в огромном безлюдном и диком краю на запад от Сембенсьена, люди могут передвигаться довольно свободно, потому что тут не так уж много инспекторов, которые могли бы контролировать их перемещения. Небольшая частица былой свободы еще сохранилась здесь, несмотря на Новую Эпоху. Этвен — серый городишко, порт, построенный на серых скалах залива Эсагель, по улицам гуляет мокрый ветер с моря, а люди, живущие здесь, — это суровые и простодушные моряки парусных судов. Я всегда добром вспоминаю Этвен, где судьба моя переменилась.

Я закупил здесь лыжи, ловушки, ракеты и запасы еды на дорогу, получил лицензию траппера-охотника и неисчислимое количество всяческих разрешений, удостоверений и справок в Управлении Содружества и пешком отправился в горы Эсагель вместе с отрядом охотников, проводником которого был старик по имени Маврива. Река еще не замерзла, и движение колесного транспорта на дорогах продолжалась, потому что здесь, на этих прибрежных склонах, даже в последний месяц года чаще идет снег, чем дождь. Большинство охотников ожидало прихода зимы, чтобы в месяце тен отправиться вверх по реке на ледовой лодке, но Маврива хотел поскорее уйти как можно дальше на север, чтобы охотиться на пестри, когда они начнут спускаться в леса, совершая свою ежегодную миграцию. Маврива хорошо знал эти места, северный Сембенсьен, Пылающие Холмы, и за время этого похода в верховьях реки я научился у него многому, что потом мне очень пригодилось.

В Туруфе я отделился от группы, симулируя недомогание. Они потащились дальше на север, а я в одиночку отправился на северо-восток, к высоким отрогам Сембенсьена. Несколько дней я потратил на то, чтобы как следует изучить эту местность, а потом спрятал большую часть своего груза в хорошо укрытой маленькой долине километрах в двадцати от Туруфа и вернулся в городок. Вошел я в город снова с юга и остановился в доме путешествующих. Будто готовясь к охоте, я снова купил лыжи, ракеты, провиант, меховой спальный мешок и зимнюю одежду, печурку, палатку и легкие сани для перевозки всего этого добра. После этого мне не оставалось больше ничего, кроме как ждать, когда дождь сменится снегом, а грязь — льдом. Это должно было произойти уже скоро, потому что дорога от Мишнори до Туруфа заняла у меня около месяца. В день архад терн пришла зима и выпал долгожданный снег…

Сразу после полудня я перешел через электрическую изгородь фермы Пулефен. Снег быстро заносил все следы. Я оставил санки в ущелье, где протекала речка, довольно далеко от фермы на восток, в лесу, и уже с одним только рюкзаком на снежных ракетах вернулся на дорогу, по которой открыто, не прячась, дошел до главных ворот фермы. Там я показал свои документы и бумаги, которые снова переделал, пока ждал зимы в Туруфе. Теперь на них был «голубой штемпель» и они были выданы на имя Тенера Бента, освобожденного заключенного. К ним прилагался приказ отправляться на Третью Добровольную ферму Содружества Пулефен с целью прохождения там двухгодичной охранной службы. Любому быстроглазому и наблюдательному инспектору эти мятые истрепанные документы показались бы подозрительными, но здесь этих быстрых и наблюдательных глаз не было и в помине.

Ничего нет проще угодить в тюрьму. Вот насчет того, чтобы из нее выбраться… Но я чувствовал себя довольно уверенно.

Начальник стражи отчитал меня за опоздание — я прибыл на день позже указанного в моих бумагах срока — и отослал меня в барак. Время было послеобеденное, поэтому, к счастью, было слишком поздно, чтобы выдать мне обмундирование и сапоги, а мою очень удобную одежду конфисковать. Не выдали мне и пистолета, но я добыл себе оружие, когда крутился около кухни, чтобы выпросить у повара что-нибудь поесть. Повар вешал свой пистолет на гвоздик за печкой. Я украл его. Это было оружие, не предназначенное для убийства, возможно, что у всех стражников были такие же пистолеты. На фермах не убивают людей. Убивает их голод и отчаяние.

Стражников на ферме было от тридцати до сорока человек, заключенных — около ста пятидесяти, и никому из них не было слишком хорошо. Большинство из них спали как убитые, хотя было около четырех часов дня. Ко мне был приставлен молодой стражник, который должен был провести меня по ферме и показать мне спящих заключенных. Я увидел их в ярком свете большой спальни, и надежда едва не оставила меня — надежда воспользоваться этой же первой ночью, пока я не успел вызвать каких-нибудь подозрений.

Все лежали, укрытые в своих спальниках, каждый, как дитя в родительском лоне, невидимые и неразличимые, все одинаковые. Все, кроме одного, слишком высокого, чтобы укрыться в спальнике с головой. Темное, как у мумии, лицо, полузакрытые запавшие глаза, копна длинных спутанных волос.